Александр Матюхин – Колдовство (страница 29)

Люба поздоровалась, поднимаясь на третий этаж. Она продрогла до костей под мерзким дождем, а Зоя Пименова уже, наверное, грелась где-нибудь в Риме.

Старый дом перешептывался, чавкал и кряхтел. Трубы отхаркивали мокроту. Тени роились в закутках. Не бесплотные призраки, а чудовища, оживленные богатым воображением студентки.

Вчера, вернувшись от Пименовой, Люба рассказала соседке о своей новой работе. Наташку, бойкую девочку из Киева, история не удивила.

– Правильно делают, что запирают их. Постоянно слышу о пропавших стариках. Вышли в магазин, запамятовали, где живут, – и финита ля комедия, ищи-свищи. У одногруппницы вон дедушка пропал без вести.

Оно, может, и так, но как же печально на старости лет быть арестантом, покрываться пылью в четырех стенах…

Сова парила под потолком, высматривая добычу. Люба внимательнее изучила полотна. Парочка людей-рыб на фоне корабля и облаков. Другая парочка – целующаяся; их головы обернуты простынями, губы соприкасаются сквозь ткань. Джентльмен в костюме, с яблоком посреди физиономии.

Люба предположила, что художник рисовал сны. Это частично объясняло алогичность и причудливость сюжетов, но не меняло отношения девушки к картинам: они были слишком странными, а в компании с темными панелями и чучелами птиц еще и тревожными.

Люба быстро прошла на кухню. Паркет старался известить глухих жильцов о ее присутствии. Восьмикомнатный пансионат для престарелых пах сыростью и полиролью. В запертых помещениях что-то тихонько потрескивало.

Навороченный японский холодильник казался чужеродным элементом, белым пятном на сумрачной кухне. Особенно в сочетании с громоздкой плитой. Мойка была не меньше детской ванночки. Кран гнул над ней медный клювик.

Люба загремела посудой. Водрузила на конфорку сковороду. Подле поставила облупленные кастрюльки и вместительный чайник. Завтрак в пансионате состоял из яиц всмятку, гренок и овсянки. Для бабушки Нины – только овсянка. Обнаружив на холодильных полках банку огурцов, она внесла в меню нотку самодеятельности: смочила хлеб рассолом, так его жарила мама, так гораздо вкуснее.

Пока варилась каша, Люба оперлась о подоконник. Кухня выходила окнами в замкнутый двор. Четыре здания образовывали восьмиугольное пространство. Попасть в колодец можно было только через подъезды.

Прильнув к двойному стеклу, Люба увидела засыпанную прелой листвой песочницу, покривившуюся горку, по которой малыши съезжали бы точно в лужу, и качели. Ребятня редко пользовалась детской площадкой. По центру территории возвышалась хозяйственная постройка, ровесница дореволюционных зданий. Приземистая, двухэтажная. Три оконца внизу были закупорены листами фанеры, а верхний ряд – вообще замурован. Штукатурка отслоилась, выставляя напоказ кирпич. Крыша в лишайнике и окурках. Подростки таки навещали изолированный двор: кладку украшали размашистые надписи: «Психея» и «Алиса».

Чайник засвистел, возвращая в реальность. Люба загрузила на поднос тарелки и чашку и пошла к первой подопечной.

Бабушка Нина бодрствовала. Таращилась в потолок мутными блеклыми глазками и безмолвно шевелила губами. Не сопротивлялась, когда Люба аккуратно усадила ее, протиснув под сгорбленную спину подушку.

– Я – Люба, помните? Ваша внучка уехала ненадолго, я буду вас кормить.

Старушка смотрела мимо гостьи, на колышущиеся шторы.

– Вам не холодно?

Ноль реакции. Люба раскутала женщину, смазала кремом сыпь и переодела. Убедилась, что чай остыл, подала чашку и лекарства. Скрюченные артритом лапки не шелохнулись.

– Хорошо. Давайте я сама.

Она опустила на язык старухи таблетку. Влила немного чая. Проверила ротовую полость.

– Да вы – лапушка. А теперь – за маму!

Люба присела на край кровати и принялась кормить старушку с ложечки. Отправляла в беззубый рот кашу, ждала, вытирала салфеткой подбородок. После десятой ложки Нина перестала жевать.

– Наелись? Ладно. Запейте.

Капли чая попали на бежевую сорочку. Отороченные седым пухом веки начали слипаться.

Кушать, спать и гадить. Разве бывает что-то хуже старости?

– Я пойду, – сказала Люба, укладывая Нину в прежнее положение. – Скоро на пары, а нужно еще покормить вашу родню.

Старушка проигнорировала ее, мирно посапывая.

Вечером квартира экстрасенса была неприветлива, как дед Ваня. Она голосила железными жилами, упакованными в кирпичную плоть, и половицами, и водостоками. Как раскашлявшийся доходяга на последней стадии перед издыханием. Тени окружали гостью. Люба вспомнила передачу о какой-то итальянской гробнице, где мертвецы были похоронены стоймя. Тени в анфиладе казались такими стоячими мертвяками; будешь идти мимо, и они зашепчут на ухо или схватят за косу.

Кто знает, что прячет яблоко на портрете? Свиной пятачок да клыки? А целующиеся влюбленные – зачем они напялили простыни? Им есть что скрывать?

Новенький холодильник урчал затравленно, словно говорил по-японски, что ему не место здесь, около допотопной мойки.

– Не впадай в детство, – велела себе Люба и закатала рукава. Начала, как и прежде, с Нины. Подгузники, таблетки, овсянка. Крем не помогал; сыпь расползлась по ноге, мелкие воспаленные язвочки издырявили кожу.

– Я спрошу в аптеке, как быть.

Потчуя подопечную, Люба размышляла вслух о трудностях переезда, о жизни в Северной Пальмире.

– Без друзей, конечно, одиноко, вы со мной согласитесь. И без мамы. Но главное – что? Главное – не падать духом. Завтра пятница. Я, знаете, куда намылилась? В клуб виртуальной реальности. Вы там были? Наташа говорит – офигенно. Хочу в «Стар Трек» поиграть. Играли в «Стар Трек»?

Прерывая болтовню, завибрировал телефон. На звонке стояла «Тема зеленого шершня» Эла Херта, и мелодия явно понравилась Нине: старушка замерла, прекратив чмокать, подобралась и будто бы принюхалась к музыке. Впервые она отреагировала на внешние раздражители.

– Это из «Убить Билла». – Люба не спешила отвечать на звонок, наблюдала за подопечной. – Квентин Тарантино, я его обожаю. А вы не такая глухая, да?

Старушка слушала, склонив голову к плечу.

– Простите, ваша внучка звонит. Я приду, чтобы вас уложить.

Она выскользнула в коридор и прижала телефон к уху:

– Да, извините, я как раз кормила бабушку Нину.

Люба представила Пименову, наслаждающуюся римским солнышком в открытом кафе, посасывающую вино.

«Везет же некоторым…»

– Нет-нет, отлично. Поела, да. Запираю. Днем накричал на меня, я поднос на тумбочке оставила и ушла. Не проверяла… Ага. Ага. Да, растолкла и добавила в чай. Хорошо, естественно.

Пименова отключилась, пожелав удачи.

– Я тебя слышу, тварь! – рявкнул дед Ваня из-за синей двери. Паркет выдал Любу траурным скрипом.

– Я к вам скоро зайду! – крикнула она и показала язык женщине с лицом-торсом.

Завершив свои дела у Нины, Люба наведалась к ее сестре. Ужин Марии Павловны был разнообразнее: куриная котлета, омлет, лапша.

– Катюша, солнышко, где ж ты пропадала?

– Училась, Марь Паллна.

– Учеба – это же прекрасно! Ты в каком классе, деточка?

Она уже трижды отвечала на этот вопрос.

– Я – студентка.

– Боже мой, – восхитилась старушка, притискивая к щеке кулачок в пигментных пятнышках. – Ой, пахнет как вкусно.

«Точно ребенок», – вздохнула Люба, переодевая женщину.

Мария Павловна самостоятельно проглотила таблетки и расправилась с едой. На аппетит она не жаловалась. Чтобы оттянуть поход к скверному деду Ване, Люба достала телефон и загуглила имя Зои Пименовой.

– Несладкий, Катюш, – старушка отхлебнула чай.

– Три ложки сахара кинула, куда уж больше? Вы с конфеткой вприкуску, вон ириска.

– Твердая слишком! – Мария Павловна прищурилась. – Что это у тебя, Катюш, телевизор?

– Интернет.

– А что крутят?

Крутили эпизод «Экстрасенсов». Люба подсела к подопечной, и они вместе посмотрели, как Пименова лихо проходит испытание, показывая, в багажнике какого автомобиля лежит человек.

– «Потомственная ведьма», – повторила Люба слова ведущего и покосилась на Марию Павловну. Потомственная? Эта крошка бабулька тоже колдунья?

Меньше всего пенсионерка напоминала человека с паранормальными способностями. У нее-то и обычные способности сводились к минимуму. Люба ухмыльнулась невесело.

– Ваша внучатая племянница – молодец, – сказала она.

– Не сладко, – прошамкала Мария Павловна.