Александр Матюхин – Клуб любителей хоррора (страница 7)
– Может быть, и Вадик, – подтвердил пацан негромко. Зеленые глаза внимательно ощупывали повязку на руке Шкловского. – А вы те дяди, которые испортили мой Новый год?
Я прокашлялся.
– Почему сразу испортили? Подожди, в чем, вообще, соль? Твой папа, говорят, здесь был. Это так?
– Не уверен. – Мальчик кивнул вглубь комнаты. – Откуда вы узнали, что здесь вообще кто-то мог быть? Папа у меня инженер, работает много, но, может быть, именно сегодня вышел прогуляться.
– Ага. Интересно. В таком случае, может, у тебя есть его номер? Нам бы зафиксировать, что человек не пропал.
– Он точно не пропал, – сказал Вадик, подумав. – Когда эта громадина тут появилась посреди комнаты, никого больше не было.
– Интересно, тогда почему твоя бабушка нам звонила и пожаловалась на пропажу?
Брови Вадика дрогнули. Он подумал, что я не заметил, и постарался говорить спокойным голосом.
– Она вам звонила? Наверное, с работы. Очень занятая, а еще старенькая. Несет всякую чушь. Она не видела ничего, а я видел. Папы точно здесь не было.
– Ага… А где она работает?
Пацан мотнул головой, посмотрел мне за спину. Я обернулся, но комната была пуста.
– Врач, – сказал Вадик. – В тридцать девятой больнице. Хирург, между прочим.
– Инженер, хирург, да вы интеллигенты. А ты, наверное, на пианине играешь?
Я подмигнул, пытаясь вызвать у пацана улыбку. Тот мрачно заметил:
– Я играю в «Доту», когда не учу английский и проклятую математику. А вы мне Новый год испортили, вообще-то.
Что с ним не так?
Про отца и бабушку я ничего не знал, но с такими профессиями вряд ли бы вся семья ютилась в коммуналке, пусть даже в центре. И почему пацан ведет себя так, будто его вообще ничего не удивляет?
– Послушай, Вадик, – сказал я. – Давай серьезно. На дворе ночь, по-хорошему уже всем пора бы разойтись по домам, в игрушки поиграть, поужинать, а не вот это вот все. Мы тратим твое время, ты – наше. Может, сойдемся на чем-то, а? Давай ты мне дашь телефон папы или бабушки, а я уже как-нибудь сам с ними пообщаюсь. Мне нужно, чтобы они были живы и здоровы, сечешь? Они же живые и здоровые?
– А как же. Папа по ночам работает или уходить гулять. А я у бабушки сижу, у нее вай-фай лучше ловит. Новый год жду.
– Новый год?
– Ага. Мандаринки. Шоколадки. Люблю «Сникерсы» и еще «Мишки на Севере», это из детства. И еще, если хватит денег, мама приезжает на одну ночь к нам, и мы встречаем Новый год всей семьей. Это же круто.
– Круто, – согласился я, слегка ошарашенный монологом пацана. Он говорил как по инструкции. – А номера телефонов-то дашь?
– У меня их нет. Я не запоминаю, а сотовый мне нельзя. От него рак ушей развивается.
Разговор замкнулся. Я зашел в комнату, задумчиво осмотрелся, пытаясь зацепиться взглядом за детали. Шкловский шумно принюхался.
– Чуете что-нибудь?
– Я же вам не пес, – обиделся Шкловский. – Просто пахнет цитрусовыми.
– А должно корюшкой, пивом и «Беломорканалом». Запахи Изнанки выветриваются медленно. Вот и я о том же. Не удивлюсь, если…
Я подошел к старому ламповому телевизору, вдавил кнопку включения. Экран засветился голубоватым светом, потом появилась мелкая противная рябь. Тумблер переключения каналов провернулся тяжело, с глухим треском, но вдруг рябь сменилась картинкой: в черно-белом изображении какой-то мужчина в костюме и галстуке беззвучно открывал рот крупным планом. Видимо, пел, но звука не было. Регулировка громкости не работала.
– «Голубой огонек», – сказал Шкловский. – Это молодой Кобзон, а за ним вон Майя Кристалинская. Ах, какая у нее замечательная «Нежность».
Я обошел телевизор по кругу, пощупал заднюю стенку, проверил кабели. Никаких флешек или подключений к интернету. Только шнур в розетку и воткнутая сбоку аналоговая антенна.
– Мы в этой комнате как будто в прошлое окунулись, – сказал я. – Предновогодняя ночь. Оливье не хватает.
– «Голубой огонек» каждый год идет, – сказал Вадик. Он все еще стоял на пороге комнаты, засунув руки в карманы шорт. – Смотрим всей семьей. Бабушка готовит салаты, папа разливает шампанское, а мама нарезает селедку кусочками, и еще редис в масле. Знаете, что такое редис?
– Меня больше интересует, откуда ты все это знаешь?
– Говорю же, традиция. – Вадик неопределенно хмыкнул. – Может, угомонитесь? Приходите завтра утром, папа будет на месте и все вам расскажет. Бабушка тоже со смены вернется как раз.
– Не наглей, пацан, – сказал я. – Мне из-за твоего папы отчеты писать и перед комиссией оправдываться, если что. Поехали в больничку к старушке, пообщаемся. Чертовщина какая-то.
Последнее было обращено к Шкловскому. Пацан меня раздражал, и я больше не хотел тратить на него время. Ох уж это новое поколение. Наглые безобразно.
Вадик посторонился, когда мы выходили из комнаты, и закрыл дверь, оставшись внутри. По тени внизу было видно, что он стоит, не уходит. Возможно, прислушивается.
Женщина, развешивающая белье, смотрела на нас с плохо скрываемым подозрением.
– Сейчас сюда приедет бригада и все зачистит, – сказал я мрачно, проходя мимо нее. – Рекомендую закрыться в комнате и не высовываться до утра, иначе рискуете лишиться памяти или еще чего похуже.
– Это вы мальчику скажите, – отмахнулась женщина. – Пусть в свой подвал спустится и там пережидает. С этой странной семейкой.
Уже выйдя на узкий лестничный пролет, я понял, что коммунальная квартира действительно была густо пропитана запахом цитрусовых.
– Что мы имеем? – спросил я на ходу, перепрыгивая через узкие ступеньки. – Разрыв в коммуналке понятен. В ней много лет обитают люди, которые ничего другого и не видели. Они в этих комнатках рождались, росли, взрослели и умирали. Стены пропитаны ностальгией по прошлому, по ламповым телевизорам, радиоточкам в кухне, по сигаретам, выкуренным в туалете. Двадцать первый век, а дети растут в подобной среде и думают, что так и должно быть. Вот швы и прохудились. Но откуда запах цитрусовых, «Голубой огонек» и Новый год взялись? Два разрыва в одном месте маловероятны. Я бы даже сказал, статистически невозможны. Значит, семья Кузовых действительно готовилась к празднику, как думаешь? Не заметил мандаринов или елки где-нибудь в коридоре?
Шкловский пожал плечами.
– Вот и я о том же. Непонятно. Со старушкой поговорим, узнаем про пропавшего отца семейства. Может, номерок телефона разыщем, тогда легче будет.
– А он и правда мог провалиться в разрыв? Чисто гипотетически. Сидел себе человек на табуретке, потом бац – и свалился в Изнанку.
– Если бы я был слепой и не заметил его в упор, то мог. – Мы вышли на улицу. Я остановился, выбивая в телефоне маршрут до больницы. Где-то на Светлановском проспекте, далековато пешком. Вызвал такси.
Через дорогу от нас шумная компания бренчала на акустике и видела ночь. В ноты никто не попадал, но задор веселящихся перекинулся на меня тоже, я даже принялся подпевать: «Зайди в телефонную будку…», потом спохватился и продолжил говорить.
– Понимаешь, Шкловский, разрыв потому так и называется, что это распустившийся шов между реальностями. Туда запросто можно провалиться, если окажешься в неправильном месте в неправильное время. Никому не пожелаю, если честно. Отец рассказывал, как их бригаду несколько раз отправляли выуживать провалившихся людей из Изнанки. Профессия удильщика опасная, но оказаться неподготовленным на той стороне реальности – еще опаснее.
– То есть пацан может быть прав.
– Мы не видели никого в комнате, – повторил я, хотя, признаться, начал уже немного сомневаться. Гитарный бой стал ближе, громче, а пьяные голоса словно окутали со всех сторон. – Каждый человек оставляет следы. Пепельницу с сигаретными окурками. Тапочки. Разбросанные носки. Недочитанную книгу. А в комнате – как в вакууме. Это музей Нового года. Там будто никто никогда не жил. И Кузового там тоже не было. Если только…
Вокруг нас закружились ряженые. Оказались очень близко. Оглушили запахами улицы – мокрым снегом, влагой.
Меня схватили за руку, отвлекая от разговора.
Густо размалеванное серым гримом лицо оказалось очень близко. Красные губы коснулись моей щеки.
Что-то кольнуло под левой скулой. Дохнуло затхлостью, водорослями, болотной водой.
Я поднял взгляд и увидел ночь. Настоящую.
Черное беззвездное небо обрушилось на голову, и я упал на оледеневшую мостовую, закрывая руками лицо.
Где-то рядом удивленно вскрикнул Шкловский, но я не видел его.
На меня набросился ледяной ветер, перевернул и затолкал за шиворот мелкую колючую крошку из снега и льда.
Ряженые выстроились кольцом и двигались в хороводе, продолжая горланить. Только это были не люди, а куклы, марионетки, и движения у них были дерганые, неправильные, ненастоящие. Ветер заглушал их пение протяжным хищным воем. За спинами ряженых выросли темные силуэты домов с редкими точками светящихся окон, жмущихся друг к другу, как замерзающие нищие возле Московского вокзала. В небе распустился кривой шрам разошедшейся реальности – сквозь него пробивался желтый свет уличных фонарей. Густо сыпал снег. В Изнанке, как всегда, было пасмурно и ветрено.
Я попытался встать. Один из ряженых, расцепив хоровод, проворно оказался рядом и ударил меня подошвой красного сапога в грудь. Это было неожиданно, воздух вышел из легких, и я снова упал на лопатки, кашляя.