Александр Матюхин – 25 трупов Страшной общаги (страница 24)
– П-папа д-дома.
Отовсюду на него уставились десятки глаз, видимых и невидимых. Язык от их «взглядов» зачесался. Боря скинул человеческие тряпки и личину, потом заварил чайный пакетик, взял вату и подошел к ширме оливкового цвета. Она была порвана в семи местах, из каждой дырки на него с тоской глядел воспаленный глаз в красных прожилках.
– Ну, с-смотри, Шлюпка, уже п-получше, – сказал Боря, аккуратно промывая каждый глаз заваркой.
Боря никак не мог запомнить японское слово «цукумогами» – получались то «цукоманады», то «цукомоногамы», еще и с запинками. Иногда маленькие духи, как паразиты, заводились в вещах, повидавших некоторое дерьмо, например в орудиях убийства. Духов привлекали трагедии. Добрые и злые, сильные, волшебные… а Шлюпку Боря нашел зимой на помойке возле борделя. В ее сочащихся гноем глазах плескался ужас. Она все время беззвучно плакала мутными слезами. У нее даже не было магических способностей. Запуганное, бесполезное существо, пахнущее потом и плохим алкоголем. Шлюпка страдала одновременно от жары и от холода, умела только подсматривать украдкой и оплакивать увиденное, жалобно хлопая семью глазами.
За спиной включилось древнее радио, набитое железом, с потертой надписью: «Каин-180» на боку.
«…Как… утомле-е-енное… этот день…» – Радио запрыгало со станции на станцию.
Если Боря правильно расшифровал объяснения, в пятидесятых годах Каин упал со стола, убил маленького мальчика и теперь бесконечно раскаивался. Приемник был единственным из питомцев, кто мог кое-как говорить, поведать свою историю. Единственным, кто точно любил Борю и с удовольствием жил в Общаге.
«…Послушаем… послушайте… поставьте… послушаем…»
Закончив ухаживать за Шлюпкой, Боря смахнул метелкой пыль с других своих подопечных. Подобрал с пола ржавый молоток маньяка – тот норовил сбежать, но мог только с грохотом падать с полки и внушать людям кровожадные мысли. А сатиновый шарф-душитель легко носило даже сквозняком. Вот только из Общаги не улетишь. И хозяина комнаты во сне не придушишь.
Боря закинул в пасть три пачки снеков и включил радиопередатчик. Без передатчика Каин был глух к словам хозяина.
– П-послушаем, старик.
Приемник отозвался радостным всплеском помех. Способность слышать он обрел вместе с духом, раскаивающимся в убийстве мальчика. Из всего, что Каин слышал, Боря различал только обычное радиовещание и голоса живых вещей – ритмичный писк, похожий на азбуку Морзе. Но были и другие сигналы. Разные. Много. Мертвецы? Инопланетяне? Соседи? Боря понятия не имел, а Каин не мог объяснить ему такое обрывками фраз из болтовни диджеев, новостей бизнеса или рэпа про шкур.
Обычно они шли по актуальному списку свалок, добытому на работе. Если со свалки раздавался сигнал, Боря выезжал на место и искал предмет в мусоре. Не всегда получалось быстро – он чувствовал цукумогами только когда оказывался совсем рядом, метрах в двух-трех. Примерно на длину языка. Вблизи живой вещи тот начинал щекотно вибрировать в пасти.
Сегодня Боря задал адрес сгоревшей заброшки. Каин затих, слабо зашипел – и разразился требовательным писком. Боря прислушался. И впрямь голоса. Два.
Утром в чате Пылесосов обнаружилась легкая паника. Все накануне почувствовали внезапный протест мамочки против жирного, сытного трупа.
«Это я, – написал Боря. – Наверно, я влип, но пока не знаю, во что».
«Поаккуратней, – ответил Филлипс из Алабамы. – Следующим умру я».
Филлипсу стукнуло сто сорок шесть, и он действительно стоял одной ногой в могиле даже по меркам жрунов. Когда кто-то из них умирал – где-то рождался новый. У самой обычной матери самый обычный младенец от самого обычного мужчины вылезал на свет прожорливым чешуйчатым монстром с копытами и полным ртом острых зубов. Такая драма! Борю совсем не удивляло, что он оказался в Общаге так скоро после рождения.
Внутри заброшки находились два живых предмета, и вчера там человек выпрыгнул из окна. Таких совпадений не бывает, но ломиться без подготовки не стоило. Это в Общаге цукумогами не могут ему навредить, а за стенами они опасны для него так же, как для любого другого.
Погода стояла солнечная, слишком прекрасная для того, кому всеведущий узбек отпустил всего один день.
– Сентябрь не просыхает, и я не буду! – крикнули за спиной.
Мужик вертелся у поцарапанной тачки. Кто-то будто вырезал кусок из вчерашнего дня и вставил в сегодня. Плохой знак.
– В р-рот мне н-н-ноги… – досадливо пробормотал Боря.
Тревога усилилась.
В «Ашане» он взял пару обуви сорок второго размера под названием «галоши высокие» и килограмм огурцов. Путь его лежал к Боровому мосту. Когда-то люди с него прыгали в канал целыми пачками. Может, проклятие или цукумогами на дне. Сто лет прошло, а один чудак так и сидел там, внизу, в надежде на легкую добычу.
Боря спустился по лестнице и бросил в канал огурец. С полминуты ничего не происходило, затем в мутных глубинах шевельнулась тень. Из воды показалась перепончатая лапа, покрытая коротким осклизлым мехом болотного цвета, а следом на гранит вылезло зеленое антропоморфное существо с длинными черными патлами и плоским азиатским лицом. От него волнами расходился запах тухлятины.
– П-привет, Иуоо-с-сан, – весело сказал Боря. – Как в-водичка?
Сверху по набережной прошел человек, но водяной отвел ему глаза, и чудовищам достался только равнодушный, невидящий взгляд.
– Хородно, Боря-сан, – ответил Иуоо голосом простуженной лягушки. – Хородно и городно. Никто не хочет убивать себя каппе на обед.
Он плюхнулся на гранит перед Борей, оставив одну заднюю лапу в воде, и с хрустом откусил огурец. Если не считать буквы «л», каппа говорил по-русски довольно бегло.
– В Общаге у тебя б-было бы экологически чистое б-болото, Иуоо-сан. Р-речка. Может, д-даже целое озеро.
– Иррюзия, – отмахнулся водяной.
– Не иллюзия, а м-магия, – настаивал Боря. – Б-будь это иллюзия – к-как бы я выжил в Общаге младенцем б-без всякой п-помощи? Что бы я ел?
– Коврорин бы ер и ринореум. Притку бы ер. Меберь. Перенки тебе менять не надо. Тебе все равно. А мне нет. Мне настоящая вода нужна.
Каппа – упрямый самурай. И выглядел паршиво. Мех слипся, местами вылез, на гребне повисла банка из-под «Даниссимо». А ему еще зимовать в канале под коркой льда.
– Кстати, о н-настоящей воде, – Боря достал из пакета галоши. – С-cмотри, что у меня для т-тебя есть.
Водяной замер, его узкие глаза округлились и заблестели.
– Новье, м-муха не сидела. Не д-дырявые. Если наберешь в них в-воды – сможешь г-гулять и охотиться в любое в-время, а не только в д-дождь, – Боря помахал галошами у водяного перед носом: – Это т-тебе не в-ведра.
С большим трудом, в помойках во время дождя, рыская по дну и обворовывая рабочих, каппа собрал коллекцию из нескольких разнокалиберных ведер. Их он пытался надевать на ноги вместо обуви, налив на дно немного воды, чтобы иметь возможность вылезать из канала на улицу.
Каппа помрачнел и спросил сердито:
– Что ты за них хочешь?
– …И у меня есть еще огурцы, Иуоо-с-сан. В-вкусненько.
У всякого чудовища есть слабые места. Слабые места японских водяных – вода и огурцы. Но если вода для них – жизненная необходимость, то огурцы – любовь на все времена. Даже человек, которого каппа вознамерился сожрать, может спастись, если успеет вырезать на огурце свое имя, бросить в каппу и попасть ему в лоб.
Водяной хмурился. Что такого нужно от него жруну, чтобы дарить ценные подарки и угощать огурцами? Была только одна правдоподобная версия – ползать по загаженному дну рек и каналов Петербурга в поисках какой-нибудь волшебной вещицы. Такое уже случалось.
– Расскажи о сгоревшем з-заброшенном д-доме н-неподалеку. Н-наверняка ты что-то знаешь. Что-то с-странное.
Местоположение дома пришлось объяснять на пальцах. Каппа хмурил лоб, и Боря уже думал, что ничего не добьется, но тут жадный взгляд водяного просветлел.
– Поняр! Я быр там! – воскликнул он. – Два раза. Ретом, в июре. Быр ривень, я охотирся. Видер там одну старуху с ведром. В бордовом парьто. В первый раз она бежара по переурку, а во второй – черпара воду из ружи руками.
– И это странно, потому что?..
– Она исчезра, – пожал плечами водяной. – Испарирась на гразах, сровно ее не быро. А то б я ее съер.
Больше Иуоо-сан ничего не знал. Боря отдал ему огурцы, распрощался и нехотя двинулся в сторону заброшенного дома. День, отпущенный ему, истончался слишком быстро.
На светофоре он надолго застыл. По той стороне вдоль набережной шла зареванная азиатка в костюме белки из «Ледникового периода», курила, а в другой руке несла голову от костюма.
– Я в з-з-заднице, – проговорил Боря, провожая ее взглядом.
От моста до заброшки – минут десять ходу. Боря плелся на автомате, глядя под ноги, и думал, что, может быть, ему просто нужно держаться от того дома подальше. Что он рассчитывает понять, придя туда? Зайдет ли внутрь, прямо в логово… кого? Вдруг пророчество вообще не связано ни с тем домом, ни с тем двором. Вдруг он даже не заметил, как влип во что-то, и ищет не там. А может, сосед просто пошутил и дурацкие дежавю – тоже шутка?
Он впервые поднял голову, свернув с Боровой в переулок, и остановился. Навстречу ему, задыхаясь и придерживая рукой штаны, бежал дурак. В той же жаркой куртке, что накануне, он обливался потом и наверняка так же нестерпимо вонял. Боря не моргал, боясь что-то пропустить. Еще ближе. Еще. До столкновения оставалась всего пара метров, когда дурак исчез, и запах, которым Борю уже успело накрыть, мгновенно испарился.