Александр Марков – Живая ласточка языка. Краткое введение в социолингвистику (страница 2)

Эмиль Бенвенист, тоже близкий психоанализу, но не в версии Фрейда, а в версии Лакана, придерживался другой позиции. Как у Лакана в человеческой психической жизни с самого начала существует «нехватка», «разрыв», «расщепление», которое только частично компенсируется теоретической работой пациента и аналитика, так и у Бенвениста в языке всегда есть нехватка каких-то форм. Например, многие фразы в индоевропейских языках не могут быть сказаны в первом лице, вроде «Я всегда лгу» или «Я хороший» – они оказываются логически или этически противоречивыми. Но эта нехватка компенсируется развитием институтов, например, института права, который позволяет отличать истину от лжи, или института собственности, который позволяет сказать «Я хороший хозяин». Множество таких примеров собрано в книге Бенвениста «Словарь индоевропейских институтов» (1969) (в русском переводе: «Словарь индоевропейских социальных терминов», а в английском: «Словарь индоевропейских концептов и общества»), где он показывает, как институты права, собственности, семьи образовывались там, где не хватает слов. Часто понятие, чтобы стать институтом, должно быть определено отрицательно, например, «недвижимое имущество» в противоположность «движимому», которое связывается, по Бенвенисту, и с движением товаров, и движением денег – сами индоевропейские языки как бы создают товарно-денежную экономику. Законы Бенвениста применимы только к индоевропейским языкам и для других семей языков должны быть полностью адаптированы.

Эмиль Бенвенист – величайший лингвист ХХ века, это Эйнштейн лингвистики. Он родился в Алеппо, в семье раввина, среди его предков были крупнейшие иудейские теологи. Отец, чтобы подготовить его к служению, отправил его учиться в Марсель, где юноша познакомился с индологом Сильвеном Леви и под его влиянием решил заниматься сравнением семитских и индоевропейских языков. В Париже Бенвенист учился у Антуана Мейе (1866—1936), последователя и пропагандиста «Курса общей лингвистики» Фердинанда де Соссюра.

Французы часто считают Мейе первым французским социолингвистом: ведь парадигма Соссюра требует отвергнуть любые психологические объяснения языка как некоторого эпифеномена нашей психической жизни, и признать исключительно социальный характер языка, встроенность его в систему функционирования общества. Для Соссюра и его последователей язык – это система оппозиций, хороший инструментарий, которым мы можем пользоваться, со своей «внутренней историей», которую Соссюр отличал от «внешней истории», то есть влияния историко-культурных событий на язык. Например, заимствования относятся к внешней истории, а система падежей – к внутренней истории, психологи это смешивали, а социолингвистика строго различает, указывая, где язык – отражение жизни общества, а где – нейтральная система, поддерживающая функции общества.

Таким манифестом социолингвистики обычно считают книгу Мейе «Языки в новейшей Европе» (1918). Эта книга указывала на изменения, которые произошли в европейских языках во время Великой (Первой мировой) войны, но она ставила целью не просто указать на какие-то неологизмы или влияние политических событий на язык, например, упрощение каких-то конструкций в телеграфном стиле. Это была подготовительная работа в главном проекте Мейе – описать вообще все языки мира по единой схеме. Конечно, Мейе не успел, да и не смог бы сделать такую работу, но замысел был выдающимся: понять, как именно в языке появляется способность выражать социальные смыслы, как именно язык становится пригоден для того, чтобы описать все социальные отношения. Мейе поэтому требовал внимания к этимологиям, к тому, что в нашей традиции А. А. Потебня вслед за Вильгельмом фон Гумбольдтом называл «внутренней формой слова», чтобы объяснить, как из этого смыслового ядра происходят социальные нормы. Но Мейе не учел того, что внутренняя форма действует в диалоге.

Об этом много писал у нас Л. С. Выготский в книге «Мышление и речь» (1934), показывая, что внешняя форма указывает на предмет, тогда как внутренняя форма является вектором. Например, внутренняя форма слова окно – око. Когда мы говорим «открой окно», то мы используем внешнюю форму. Но когда мы говорим «в комнате пять окон», то мы тем самым переходим от вещи к вектору, от окна как предмета быта со своими функциями к окну как некоторому направлению, направлению взгляда или проветривания комнаты. Здесь уже внутренняя форма провоцирует дальнейшее социальное взаимодействие, например, обживание этого помещения или нахождение нескольких людей в этом помещении. Конечно, она сама по себе не программирует ничего, просто она оказывается наиболее сподручной для того, чтобы четче обозначить вектор диалога.

Бенвенист прежде всего заявил, что на смену старой грамматике, описывающей отдельные речевые ситуации исходя из риторической нормы, что «правильно», а что «неправильно», должна прийти новая коммуникативная грамматика. Эта грамматика должна непротиворечиво квалифицировать не отдельные высказывания, а речевые ситуации, то есть быть не грамматикой языка, а грамматикой дискурса. Напомню, что слово дискурс означает высококонтекстуализованное высказывание, которое уже в коммуникативном употреблении не может сбросить с себя панцирь своего контекста. Например, слово «порядок» может быть констатацией факта, а может быть дискурсом, если имеет в виду наведение порядка властью, и в нашем употреблении поэтому слово «порядок» будет поневоле идеологично – здесь Бенвенист совпадает с критической теорией как критикой идеологий.

Коммуникативная грамматика потребовала сменить известную вам модель Соссюра, язык как система оппозиций, замкнутый код, на модель открытой уровневой системы языка – это своего рода «теория относительности» в лингвистике. Язык делится на множество уровней, начиная от фонетического и кончая синтаксическом. На каждом уровне создаётся множество комбинаций, каждая из которых обладает своей выразительностью. В поисках большей выразительности, чтобы сообщение было действенным, язык как бы переходит на следующий уровень: уже не просто запоминающиеся звуки, а прямо ориентирующие в социальной деятельности слова. Комбинаций в результате создается множество, и потому и создается множество ситуаций общения. Так же, где не получается создать этот избыток выразительности, где оказывается какой-то дефицит, там институции, такие как собственность, и компенсируют этот недостаток языка, прямо реализуя практики, прямо создавая выразительное действие, выразительное хозяйствование. И эта компенсация институтами дефицита – уже как бы не «специальная теория относительности», а «общая теория относительности», если использовать термины Эйнштейна.

В коммуникативной грамматике появились новые термины, такие как дейксис (греч.: указание). Дейксис указывает на ситуацию речи, например, на реальных или потенциальных собеседников (я, ты, он), на отдаленность предмета речи (здесь, там, то), на время речи и время действия (сейчас, потом). В отличие от дискурса, связывающего речь, дейксис высвобождает речь, позволяет ей легко переходить от предмета к предмету, вовлекать новых собеседников. Работу дейксиса можно проиллюстрировать строками из стихотворения Д. И. Хармса «Цирк Принтинпрам»: «Выйдет Иван Кузьмич / С пятью головами». Если бы было сказано просто «человек», то это было бы просто нелепостью. Тогда как «Иван Кузьмич» – это не просто именование данного человека, но усиленный дейксис, включающий в себя почтение, то есть определенную социальную практику. И столкновение устойчивой социальной практикой с декларированием ее невозможности в данном случае, раз невозможен человек с пятью головами, и создает весь художественный эффект строки Хармса, приём и скандал, как бы сказали формалисты. Но дейксис в обычном случае нормирует социальную жизнь, тогда как ломка ее начинается тогда, когда весь язык начинает быть выразителен (ниже мы скажем о философе В. В. Бибихине и его учении о языке)

Признание дейксиса позволяет преодолеть гипотезу Сепира и Уорфа: нет различия между лексическими и грамматическими значениями в дейксисе, он просто поддерживает разговор. А вот недейктические единицы, указания на отношения предметов, существующие безотносительно нашей речи об этом, например, отношение между я и реальностью, могут быть дефицитарными и компенсироваться развитием институтов: нельзя сказать «я хороший», но можно сказать «я хороший хозяин». Здесь видно некоторое влияние на Бенвениста экзистенциализма Сартра, когда ситуация заброшенности в реальность происходит независимо от наших слов, и мы только внутренними институтами, такими как честность, можем сохранить свое «я». Только Сартр имеет в виду лишь внутренние институты чести и совести и их регулирование, а Бенвенист говорит уже о социальных институтах: он относится не к экзистенциализму, а к следующему после него интеллектуальному направлению – постмодернизму как критике социальных институтов и их идеологического обеспечения.

Есть исследователи и в других странах, работавшие в сходном Бенвенисту ключе, например, британский антиковед Ричард Брокстон Онианс (1899—1986). В своей книге «Истоки европейской мысли о теле, разуме, душе, мире, времени и судьбе» (1954), в русском переводе «На коленях богов» он анализировал, как отвлеченные психологические и философские понятия возникали из переживания человеком собственного тела благодаря действию напряженных сюжетов эпоса. Например, θυμός, гнев или воодушевление, родственно латинскому fumus, дым, курение, то есть первоначально это испарения, которые могут переполнить человека, и он разрешается гневом или каким-то действием. Физика, физиология и контроль над своими переживаниями здесь нераздельны, – и их объединяет плотность повествования, где надо переходить сразу от слов к действию. Тем самым, стих Гомера действительно становится, как его и понимали античные риторы, законодательным.