Александр Манахов – Дилогия Тьмы. Книга l. Тьма во мне (страница 11)

– Ты говоришь так, будто они живые. – Усмехнулся Редерик.

– Душа, – серьезно пояснил Хагамар, – это чей-то животворящий посыл, записанный в виде сплетения незримых сил. А эти книги полны всякого посыла, как созидательного, так и разрушительного. Именно поэтому вы должны соблюдать осторожность. Жизнь – это не только то, что бегает, летает и ползает.

– Надо же, он совсем не жжется. Я чувствую холод. – Сказал мой брат. Он сидел на корточках возле последнего камина, и рука его по локоть ушла вглубь широкой ниши. Я подошел ближе, но не разделил его восторга. Камин этот был уже не красив, а страшен. Нет, мастерством исполнения он не то, что не уступал, но даже превосходил двух своих собратьев. Но его украшали, если такое слово здесь вообще применимо, фигуры скрюченных, корчащихся от боли и ужаса голых людей, выставивших на показ все, что только можно было выставить. Лица их были чудовищно искажены, рты раскрыты в немом крике. Скульптор изобразил их так, до неприличия, правдиво, что, глядя в эти переплетенные каменные тела, я испытывал и сострадание, и отвращение сразу. Пламя, которое горело внутри камина, было совершенно черным, но в то же время имевшим неправильное, как бы обратное свечение. Белизна превращалась в черноту, и было в этом что-то ужасно извращенное, я бы даже сказал, непристойное, словно насмешка над самой жизнью. Оттого камин этот, казался уже не камином вовсе, а сооружением куда более страшным. Наверняка, как раз об этом в народе ходили слухи. Не удивительно. Любой человек, мог принять этот чудовищный очаг за врата преисподней.

– Да, – согласился Хагамар, – этот огонь и в самом деле бывает холодным, как лед. Но я бы на твоем месте не погружал в него руку.

Хьюго, не обратив никакого внимания на совет малефика, продолжал зачарованно смотреть внутрь темного пламени и водить над ним рукой, словно ждал ответного рукопожатия или какого-нибудь пророчества, которое в нем отразится.

– Как вы уже и сами, наверняка, заметили, – продолжал малефик, – огни, что горят в этих очагах, необыкновенные. Изваяния, которыми украшены камины, красноречиво говорят о происхождении каждого огня. Вон тот сиреневый огонь, например, был зажжен дыханием дракона, зеленый разгорелся из маленькой искры, высеченной двумя чешуйками саламандры, а черный был поднят из самых глубин преисподней.

Надо было видеть лицо Хьюго, когда он услышал эти слова. Таким удивленным и испуганным никогда прежде я не видел его. Руку он тут же одернул, но сам потерял равновесие и опрокинулся на пол. Глядя на него, я засмеялся довольно громко. Поднимаясь, он бросил на меня бешеный взгляд, затем посмотрел на Хагамара, но и тень улыбки не скользнула по губам малефика. Хагамар мог подшутить над нами, он часто делал это, но его шутки всегда были добрыми и не обидными. Теперь же он говорил совершенно серьезно.

– Каждое пламя, горящее здесь, опасно по-своему. Магия, родившая их сильна. Завеса сдерживает эту силу, но за ее пределами, лишенная всякого контроля и маленькая искра может обратиться лесным пожаром, который не погасит ничто, даже вода. Пусть огонь кажется тебе холодным сейчас, но стоит подобрать к нему заклинание, и он сможет спалить не только плоть, но и душу. Будь осторожнее впредь.

Хьюго, не любивший, когда его отчитывали, как ребенка, глянул на Хагамара с обидой, но ничего не ответил. Я же оставил их, решив углубиться в лабиринт стеллажей, в этот диковинный лес полный секретов и неизведанных чудесных уголков. Как странно преобразила нас библиотека. Из взрослых юношей, почти рыцарей, мы превратились в маленьких детей, которых привели в новую игровую комнату.

И вот я вошел, в чащу деревьев с удивительными, сказочными прямоугольными стволами, чья кора как бы состояла из множества кожаных корешков. В маленьких дуплах меж ними лежали пергаментные свитки, деревянные скрижали и золотые пластины с неведомыми надписями. Моя рука легкими касаниями изучала поверхности, чувствовала дерево и кожу, но не решалась пока достать что-нибудь и углубиться в поиски. Книг было столько, что я и до конца жизни не смог бы решить, которую из них мне взять первой. Я уходил все дальше. Грибами здесь вырастали круглые столики, заваленные всякой всячиной, и низкие табуреты с мягкими бархатными сидениями. На столах в беспорядке лежали разноцветные кристаллы, перья для письма, чернильницы, баночки с какими-то порошками и травами, золотые, серебряные, железные и стеклянные приборы всякого вида и назначения. Я видел, среди прочего, маленькие весы, песочные часы разных размеров, но были и такие предметы, вид которых был мне незнаком, и потому названия их я тоже не знал.

На высоком восточном столике, изукрашенном масляной живописью – тончайшим геометрическим рисунком, лежала большая рогатая раковина. Помню, однажды, Хагамар, вернувшись из дальнего путешествия, собрал нас всех вместе и каждому раздал по одному подарку, кому что. Миранда получила ожерелье из розовых кораллов – чудесных животных, которые после смерти превращаются в каменные деревья, растущие посреди моря. Подарком Ториэну стало удивительное синее перо с золотым оком посередине, принадлежавшее райской птице, у которой на хвосте была целая сотня таких вот глаз. Редерику досталась пугающего вида маска из черного, как ночь, дерева, от которой он пришел в совершенный восторг и долго носился в ней полураздетый, изображая дикаря. Хьюго принял золотую заморскую монету тонкой чеканки, а мне достался, наверное, самый необыкновенный подарок.

Хагамар, извинился за то, что не смог привезти мне целое море, о котором я так мечтал, зато привез его шум. Он протянул мне простенькую шкатулку, в которой я обнаружил ракушку, показавшуюся мне тогда просто огромной. Единственные ракушки, которые я знал до этого, принадлежали улиткам и были размером с ноготь. Эта же не умещалась на ладони. Она белела, как кусок известняка. Малефик сказал мне приложить ее к уху, и я, в самом деле, услышал море, которое никогда не видел. Долгое время я думал, что Хагамар своим колдовством спрятал шум внутри раковины, и думал: «Как же это море осталось там безголосое, немое?» – и думал так до тех пор, пока Хагамар не объяснил мне природу этого звука.

Раковина, которую я держал в руках сейчас, была рыжей и не умещалась в двух ладонях сразу. Вокруг ее витой спирали росло множество рогов, и я задумался, как же выглядело то существо, которому она долгое время служила домом. Наверное, не очень красиво. Не удержавшись, я поднес ее к уху и вслушался в мерный гул, доносившийся из ее нутра. Она была тяжела, но я держал и слушал, а взгляд мой считал цифры, которые тянулись вдоль спирали, нанесенной на поверхность столешницы. Они начинались с середины, и постепенно уходили к самым краям. Это была еще очень редкая в наших окрестностях восточная система исчисления, но Хагамар как-то ознакомил меня и с ней, и я помнил ее, во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы заметить нестройность этой цепи. Ноль, один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре, и так далее.

Я считал до тех пор, пока еще мог понимать значения символов, дальнейший счет по ним был мне уже незнаком. Но этого хватило, чтобы увидеть пробелы, которые становились тем больше, чем дальше от центра спирали они уходили.

Я был озадачен, но понимал, что здесь не может быть обыкновенной ошибки. Числа написаны так намеренно, и меня крайне заинтересовала эта головоломка. Не сразу, но глядя на спираль, затем на раковину у меня в руках, я вспомнил, как однажды Хагамар, на примере все той же подаренной мне ракушки, рассказал нам о красоте и о том, что такое подлинное совершенство. Посмотрев вокруг себя, я увидел, что меня всюду окружают спирали. Спиралью выстроены здесь стеллажи с книгами, огромной черной спиралью вращаются тучи, создающие завесу. И теперь, мне казалось, но в этом я не был уверен, что и каменные чудовища стоят вокруг башни не отдельными ярусами, а единой спиралью. Даже парящие огни под куполом, и те вращались по спирали, как собрание всех звезд небосклона, которое Хагамар тогда назвал галактикой. Великолепная сверкающая дорога, которая протягивается по ночам через все небо. Хагамар сказал, что и ракушки, и галактики имеют схожую форму, которая подчиняется единому числовому закону вот этой самой последовательности. Потом он удивил меня еще больше, показав на цветущий подсолнух, и рассказав, что его семена располагаются подобным же образом, что многие растения также служат этому единому воплощению абсолюта, и даже человеческое тело имеет в своей основе эти же самые отношения.

«Природа совершенна» – говорил он, – «И в каждом из вас есть частица божественной сути». После этого, всякий раз глядя на звезды, я думал, что, быть может, однажды моя душа, пройдя по великой небесной дороге, будет вот так же сиять среди них. Суждено ли этому случиться?

Говорят, в далеких землях придумали линзу, способную приблизить звезды. О, как бы мне хотелось в нее заглянуть, хоть краем глаза подсмотреть, какие тайны скрывает эта бездонная ночная синева. Быть может, в библиотеке таковая имеется? Впрочем, даже если она здесь есть, звезд отсюда все равно не разглядеть.