Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 84)
Л. Толстой в своем романе видел, по-видимому, главной целью популяризацию своего представления философии истории, но для полноты картины и для общедоступности, наряду с выразителем своей идеологии Пьера Безухова, ввел много персонажей вроде Элен или Наташи Ростовой, никакого отношения к его философии истории не имеющих. Среди почитателей «Войны и мира», как мне кажется, подавляющее большинство к философии истории Л. Толстого относится или равнодушно или прямо враждебно: они ценят или изображение старой русской жизни (псовая охота, которую с таким воодушевлением пытаются воспроизвести в новом кинофильме «Война и мир»), или патриотические сцены (но мы знаем, что Толстой в романе проводит антипатриотическую и, по-моему, вполне обоснованную мысль, что пожар Москвы возник стихийно, а не был сознательным актом патриотизма), или, наконец, делают центральной фигурой милую, но очень легкомысленную девушку, Наташу Ростову. В подтверждение последнего могу сказать, что в опере «Война и мир» Прокофьева, история Наташи занимает несообразно много места, и в новом фильме, еще не вышедшем на широкий экран, одна из четырех серий называется «Наташа». Такое отношение объясняется тем, что критика роли личности в истории, проводимая Л. Толстым, дана в таком преувеличенном виде, что, насколько мне известно, сейчас сторонников почти не имеет. Современные «толстовцы» конечно, видят главное в идеологии Л. Толстого – его протест против всякого насилия, против смертной казни, пропаганду политического прогресса только при помощи пассивного сопротивления. «Обложка» идеологии Л. Толстого вытеснила содержание обложки.
Формально «Доктор Живаго» сходен с «Войной и миром», и здесь идеология всунута в чрезмерно раздутую обложку с наличием незаконных романов, возможно, автобиографического характера. Но идеология вызывает живейший интерес и потому при чтении обложка производит часто досадное впечатление. Мое мнение совпало с мнением некоторых других читателей: что первая четверть или треть книги читается с трудом и без интереса, но потом попадаются исключительно интересные места.
Что касается сравнения «Доктора Живаго» и «Тихого Дона», то общим является то, что главный герой обоих романов «двух станов не боец» и вместе с тем наиболее симпатичный персонаж. Определенной оригинальной идеологии в «Тихом Доне», как и в «Поднятой целине», я не нашел, глубоких интересных мыслей тоже, и я думаю, претензии Шолохова на конкуренцию с Пастернаком в деле получения Нобелевской премии надо отвергнуть уже по одному тому, что в уставе Нобелевских премий прямо сказано, что премии по литературе присуждаются за произведения идеалистического направления, к каковым никто произведения Шолохова не относит.
А произведение Пастернака откровенно идеалистическое, и тем удивительнее (и тем более делает это честь коммунистической партии Италии), что оно было издано издательством Компартии Италии. Идеология Пастернака хорошо выражена в предисловии (без подписи, возможно, последней страницы предисловия нет) «Свеча человечности и правды»:
«В известном смысле писатель тот же врач: он нащупывает больное место, интуитивно определяет болезнь и ее причину и помогает здоровому началу организма справиться с ним. Но задача писателя много сложнее, ибо он имеет дело не с телом и душой отдельного человека, а с духом человека вообще, тем самым – с духом эпохи. И чем значительнее творение писателя, тем глубже проникает оно в поддонные бездны духа человеческого, тем шире обнимает и выражает эпоху»; «Борис Пастернак идет этим единственным правильным путем, завещанным ему лучшими традициями высочайших представителей русской литературы. Он хорошо понимает, что
«Неверие в высший смысл мира породило неверие в жизнь, и историческая вьюга событий, ставшая уже совершенно стихийной и вовсе безликой, нечеловеческой темной и жестокой, грозит задушить последние, слабые, казалось бы, проявления свободной человеческой личности»;
«Нагие, лишенные всяческих одежд – культурных, социальных, даже национальных, – как блуждающие ноябрьские листья, разносятся эти личности зимними вьюгами по всей нашей застылой стране, иногда приникают они друг к другу, приникают особенно любовно и задушевно, они ищут какого-то сочувствия и тепла: но вновь порыв зимней ночной вьюги отрывает их друг от друга, несет их вдаль… и умерщвляет все живое, противостоящее ему»;
«Об этом порыве зимних и ночных вьюг и говорит писатель. „Писать о нем надо так, чтобы замирало сердце и подымались дыбом волосы. Писать о нем затвержено и привычно, писать не ошеломляюще, писать бледнее, чем изображали Петербург Гоголь и Достоевский, – не только бессмысленно и бесцельно, писать так – низко и бессовестно. Мы далеки от этого идеала“, – говорит в „Биографическом очерке“» (1957–1958) Борис Пастернак.
И он не пошел по «низкому и бессовестному» пути. Он создал произведение, вынашивавшееся им всю жизнь, произведение новое по форме, только условно названное «романом», ибо нельзя нашу смятенную и всклокоченную жизнь, нашу историческую метель втиснуть в узкие рамки раз и навсегда законченной формы: с началом и концом, с фабулой и резко очерченными характерами. Борис Пастернак сделал много больше, чем написал новый роман: он не только мучительно ярко воплотил разгул ночной вьюги на нашей земле, на нашей Родине, а заставил уверовать в жизнь и смысл ее. Да, это так: ночная зимняя вьюга непроглядна и свирепа, изнемогающие спутники не видят кругом ни зги, уже изверились в спасение, но вот где-то в одиноком окне мелькнул путеводный огонек: «свеча горела на столе», – и уже уверенней идет путник сквозь ночь и вьюгу смерти на свет человечности и любви, начинает верить в себя, в жизнь, в спасение:
С одной стороны – мощное, безликое, нечеловеческое, хотя и созданное теми же людьми, часто при этом стремившихся к справедливости и добру, но людьми, утратившими веру в человечность и свободу, в высший смысл жизни, а потому подменившими живую любовь к живым людям механическим мироощущением. С другой стороны – отдельные личности, сумевшие сохранить живую человеческую любовь и сострадание к живым конкретным людям, а не мертвым абстракциям. Эти люди физически слабы, часто физически гибнут – как гибнут доктор Живаго, Лара, многие другие герои Пастернака. Но духовно – они победители, они уверовали в жизнь и в смысл ее, в любовь к ближнему своему: вот к этому самому ближнему со всеми его слабостями и недостатками, а не к абстрактному положительному роботу-механизму, рассчитанному по всем таблицам мертворожденных схем. Они подошли вплотную к самому заповедному смыслу всего живущего: к сознанию вины каждого за всех и всех за каждого и искупительной и очищающей силы сострадания. Они, герои Пастернака, вернулись к Источнику Света и Жизни – к любви и поискам истины.
И жизнь, живая жизнь, опять начинает идти именно так: по пути веры – пусть еще слабой – в себя, в смысл бытия, в свободную, а не предначертанную свыше, любовь к ближним своим, как в основное миродержавное начало. И пусть это начало нового понимания и нового пути пока еще только слабый огонек свечи в одиноком окошке: но на этот именно огонек идет, шатаясь от усталости и изнеможения, идет сквозь скрежет и мертвящий холод зимней ночной вьюги – идет человечество, идет наша Родина, идут отдельные люди:
Много пишется романов на свете. Часто очень хороших романов. Но Пастернак признан всем миром потому, что сделал много больше: он указал на эту полузабытую свечу Человечности и Любви, Веры и Правды как на единственный, но надежный путеводный огонек спасения:
Я выписал почти полностью это интересное предисловие (если только оно ограничено тремя страницами), так как оно верно и благожелательно отражает идеологию Пастернака. Как «идеалистическая» литература роман, конечно, входит в круг сочинений, могущих быть удостоенными Нобелевской премии, но это, разумеется, не единственно возможное идеалистическое решение современных проблем. Из старых авторов цитируются только три: Тютчев, Гоголь и Достоевский, и между строк подразумевается, что новая идеология должна быть продолжением идеологий этих трех классиков литературы. Мое же мнение, что при наличии несомненно ценных идей у цитированных авторов, многое из того, что они считали главным в своей идеологии, настолько ретроградно, что в значительной степени оправдывает широко распространенное мнение, что идеализм ведет к мракобесию или что идеализм и мракобесие, в сущности, синонимы. И в предисловии (я не заметил и в романе) нет ни упоминания, ни следа влияния действительно прогрессивного и свободомыслящего идеализма Алексея Константиновича Толстого, который тоже был «двух станов не боец», как и Н. С. Лесков.
Тютчев провозглашал: «Пади пред ним, о царь России, и встань, как всеславянский царь» – полное одобрение вместе с Катковым и другими сторонниками усмирения польского восстания без всякого требования дарования автономии Польше.