Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 76)

Система взглядов Зайцева только по видимости опирается на науку. На самом деле это новая форма догматической религии, выработанной в мозгу одного человека и которую он ожесточенно отстаивает как единственно возможную.

К чему же приводит система догматов Зайцева? Изданный первый том касается лишь первого периода деятельности Зайцева: в 1869 году он покинул Россию, опасаясь преследования, и с разрешения полиции отправился за границу, где и умер в 1882 году.

За границей он организовал в Турине секцию бакунинского направления, вел вместе с М. А. Бакуниным борьбу с марксизмом. Как известно, М. А. Бакунин (БСЭ, 2 изд., т. 4, стр. 95–98) был идеологом анархии, ярым врагом марксизма. В решении славянского вопроса Бакунин стоял за создание всеславянского государства с царем во главе. ‹…› Видимо, выдающийся ораторский талант Бакунина заставлял не замечать реакционность, заговорщический характер его пропаганды, поставившей себе целью немедленное восстание, стихийное, анархическое, разрушительное и дикое, во время которого должно произойти «неистовое безостановочное разрушение».

Но, может быть, увлекшись М. Бакуниным, Зайцев не разделял его ошибок, был более выдержанным в смысле разборчивости средств? И на этот счет можно сказать с уверенностью, что Зайцев дошел до Геркулесовых столбов[196] клеветы и свою личную мстительность прикрывал революционной «теорией».

Данные для такого утверждения можно почерпнуть в книге Л. Ш. Давиташвили «В. О. Ковалевский» (изд. Акад. наук, 1946). Наш выдающийся ученый палеонтолог В. О. Ковалевский – муж математика С. Ковалевской – принимал деятельное участие в революционном движении, в частности в походе Гарибальди в 1866 году. В это время В. О. Ковалевский пережил очень тяжелый моральный удар, так как среди русских эмигрантов и революционеров стали распространяться слухи о нем как об агенте III отделения. Главным распространителем этих слухов был эмигрант Н. И. Утин, который в 60-х годах примыкал к революционным кружкам, а позже «раскаялся» и получил царское помилование. Основанием слухов было то, что В. О. сопутствовало «счастье» при аресте его знакомых. К этим слухам одно время прислушивались такие люди, как И. И. Мечников и А. И. Герцен, но позднее оба убедились в их несостоятельности. Как указывал К. А. Тимирязев, кто-то по злобе на В. О. Ковалевского, пустил гнусную сплетню, будто он вертелся около Герцена в качестве шпиона. Между В. О. Ковалевским и И. И. Мечниковым возникло резкое расхождение, но потом хорошие отношения восстановились. Казалось бы, история кончилась. Но в 1879 году грязную сплетню восстановил Зайцев, напечатав в женевской газете «Общее дело» статью, как обычно анонимную, «Нечто о шпионах» (Давиташвили, стр. 332), где автор признает, что при разоблачении шпионов «всякая ошибка непростительна и равняется убийству, да, пожалуй, еще хуже», а через два года, т. е. в 1881 году тот же Зайцев в той же газете публикует уже «Теоретические основания суда над шпионами»: «Всякий… заподозрив лицо в шпионстве, не только имеет право, но и прямую обязанность высказать открыто подозрение, хотя бы с риском обвинить невиновного…Разумеется, не должно возводить обвинения легкомысленно; надо иметь для этого полное нравственное убеждение; оно назревает само собой и помимо нашей воли; но раз почувствовав его, надо иметь мужество высказать его громко, не ожидая никаких улик, так как их в этом деле быть не может».

И эту, с позволения сказать, «теорию» Зайцев применяет к великому русскому ученому, отличавшемуся очень горячим, но исключительно благородным характером. Он его называет «шпионом далеко не дюжинным» и хотя не называет по имени, но дает такое подробное описание его биографии (см. Давиташвили, стр. 333, 334), что никаких сомнений в том, кого Зайцев имеет в виду, не может возникнуть. В обычном зайцевском стиле пускается плоская острота о том, что В. О. распространил слух, что «вступает в тесную ассоциацию с Дарвиным, который никак не может обойтись без него для установления своей теории о родстве человека с павианом» (мы знаем очень хорошо, что Дарвин очень высоко ценил труды В. О. Ковалевского). Но помимо политических инсинуаций Зайцев оклеветал Ковалевского с бытовой стороны (там же, стр. 334): «С другой стороны, в Петербурге около того же времени обнаружилось, что женский вопрос он понимает слишком односторонне, в смысле сводничанья доверяющих ему девиц с нетрезвыми капиталистами, имея в виду вступить потом за известную сумму в брак с этими жертвами его сводничанья и капиталистической похотливости для прикрытия греха». Зайцев не ограничивается разоблачениями воображаемых преступлений В. О., но выражает уверенность, что герой «не замедлит открыть вскоре образцовый публичный дом для продолжения (?) своей торговли мясом» (Давиташвили, стр. 336).

Думаю, что таких мерзостей, как этот «классик революционной мысли», даже М. Бакунин не писал: Зайцев, как было обычно, брал отбросы мысли и деятельности лиц, которым он старался следовать, и доводил их совершенно до чудовищных пределов.

Давиташвили совершенно правильно пишет (стр. 336), что эта дикая травля (помещавшаяся в заграничной газете, считавшейся «прогрессивной») должна была действовать на болезненно самолюбивого В. О. Ковалевского. Она могла быть одной из причин самоубийства нашего великого ученого (в 1883 году).

Как не вспомнить превосходный рассказ Лескова «Административная грация» (в т. 9), который, как известно, при жизни Лескова не мог быть напечатан, да и написан он был за два года до смерти. Совершенно справедливо, что этот рассказ – одно из самых острых произведений в русской литературе, направленное против доносов и провокаций царской жандармерии; но не менее справедливо, что там же с исключительной остротой показано необычайное легковерие нашей прогрессивной молодежи, готовой выносить осуждение популярному деятелю, не выслушав объяснений обвиняемого. В комментариях указано, что рассказ «Административная грация» основан на историческом факте, когда был «убран» неприятный властям профессор Харьковского университета И. И. Дитятин. Но если в случае с Дитятиным была ловкая интрига жандармского полковника, на которую попалось легковерное студенчество, то в случае Ковалевского роль жандарма играл «классик революционной мысли» В. А. Зайцев.

Этот достаточно подробный разбор взглядов и деятельности В. А. Зайцева позволяет дать ему такую краткую характеристику: вульгарнейший материалист в философии, невежда в науке, расист в социологии, вандал в эстетике, дикий анархист в политике, противник демократии в общественной жизни, абсолютный деспот в смысле нетерпимости к инакомыслящим, грязный клеветник по отношению к тем, которые ему в чем-либо оказались неприятными. Неужели все эти качества ему можно простить за его заслуги в деле борьбы с царским правительством и идеалистическим мировоззрением? Но, может быть, Зайцев, переступая все границы этики в борьбе с противниками прогрессивного направления, был корректен по отношению к «своим» и поэтому его надо считать все-таки прогрессистом, поскольку он «наш»? Мы знаем хорошо, что в начале шестидесятых годов шла острая полемика между двумя прогрессивными журналами, которую довольно метко окрестили как «раскол в нигилистах», т. е. именно между «Русским словом» (Писарев, Зайцев, Благосветлов и Соколов) и «Современником» (Салтыков-Щедрин и Антонович) (см. Зайцев, стр. 489). Полемика эта привела к неимоверному ожесточению, грубости и взаимным оскорблениям. Больше всего, конечно, неистовствовал Зайцев, который был противником Салтыкова-Щедрина с самого начала своей литературной деятельности и особенно напирал на то, что Салтыков-Щедрин – бывший сановник (тот четыре года был вице-губернатором сначала в Рязани, потом в Твери).

Салтыков-Щедрин в последнем фельетоне ответил Зайцеву (Зайцев, стр. 491). Он отверг обвинение в стремлении «выругать огулом молодежь» и указал, что имел в виду лишь «вислоухих» (явный намек на фамилию Зайцева – А. Л.) и юродствующих, которые с ухарской развязностью прикомандировывают себя к делу, делаемому молодым поколением и, схватив одни наружные признаки этого дела, совершенно искренно исповедуют, что в них-то вся сила. При этом Салтыков-Щедрин подчеркивает, что к вислоухим и юродствующим он относит публицистов «Русского Слова» – признанных вождей радикальной молодежи.

С замечанием Салтыкова-Щедрина о Зайцеве никак нельзя не согласиться: Зайцев и его последователи вполне достойны тех едких характеристик, которых удостоил «нигилистов» наш великий писатель Алексей Константинович Толстой, весьма схожий с Лесковым по отношению к нему радикальных кругов. Возьмем его прекрасное стихотворение: «Послание к М. Н. Лонгинову о дарвинисме»:

«Нигилистов, что ли, знамя Видишь ты в его системе? Но святая сила с нами! Что меж Дарвином и теми? От скотов нас Дарвин хочет До людской возвесть средины — Нигилисты же хлопочут, Чтобы мы сделались скотины. В них не знамя, а прямое Подтвержденье дарвинисма, И сквозят в их диком строе Все симптомы атависма: Грязны, неучи, бесстыдны, Самомнительны и едки, Это люди очевидно Норовят в свои же предки».

Неплохо фигуры, подобные Зайцеву, изображены в другом его стихотворении – «Баллада с тенденцией».