Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 59)

5) идея Града Божия. «Царство мое не от мира сего». «Воздадите Кесарево Кесарю, а Божье Богу» – противопоставление религиозной общины государству (в то время Римской империи). Первые религиозные общины христиан (продолжая в значительной степени традиции еврейской секты ессеев) строились на принципиально новой основе и они были пропитаны коммунистическим духом: отрицание частной собственности, общность имуществ. Конечно, этот примитивный коммунизм был в значительной степени связан с ожиданием близкого конца света и Второго пришествия. Но Второе пришествие Спасителя не осуществилось, а случилось неожиданное: христианская церковь сделалась государственной религией со всеми отрицательными свойствами государственных религий.

Произошло расщепление: черты примитивного христианства сохранились в монастырях с их коммунистическим устройством, а представители государственной религии старались в лице своих лучших представителей «охристианить» языческую государственность и по мере возможности приблизить к тому идеалу Града Божия, который был провозвещен апостолом: «новые небеса и новую землю по словам Его ожидаем, в них же правда (справедливость) живет». Сложны и противоречивы были оба процесса. Многие монашеские ордена, основанные выдающимися представителями, впадали поистине в бытовое разложение и снова возрождались под влиянием новых духовных вождей. Такое возрождение временами касалось и светских общин под влиянием выдающихся проповедников (напр., Савонарола[146]). Эта периодичность продолжается до настоящего времени.

Император Константин, прозванный равноапостольным[147], ввел христианство в качестве государственной религии, конечно, прежде всего из государственных соображений: кажется, до сих пор историки спорят, крестился ли он сам. Формальное принятие христианства не лишило Римскую империю сразу тех ужасных особенностей, которые никак с христианством не вяжутся: напр., гладиаторские игры, обычай истреблять всех соперников на трон. Этот последний обычай и вызвал антихристианскую реакцию Юлиана[148], имевшую многие трагические последствия, но потом он совершенно исчез. Гладиаторские игры были уничтожены только при Феодосии[149] под влиянием архиепископа медиоланского Амвросия, который и во многом другом смирял неукротимого императора. Смягчающее влияние христианства временами незаметно, так как Средние века являются трагическим периодом непрерывного нашествия на Европу орд варваров, сначала европейского, а потом азиатского происхождения.

Чрезвычайное падение экономического уровня приводило к росту преступности, идейному брожению и взаимному ожесточению. И, несмотря на все эти неблагоприятные обстоятельства, мы в учениях отдельных лиц и разных сект видим развитие идеи справедливого общественного строя, слабое, но непрерывное тление великой идеи протеста против смертной казни (начиная с Августина и Тертуллиана)[150]: защита человеческой личности с самого момента ее возникновения (запрещение абортов, неприменение смертной казни к беременным преступницам), проявление все большей снисходительности к военнопленным (вместо прежнего полного бесправия военнопленных и гражданских лиц), организация больниц, снисходительность и даже благожелательность к нищим (не было принципа «кто не работает, тот не ест» – и неработающий не должен быть обречен на голодную смерть), милосердие даже к преступникам, заключенным в тюрьме.

Мы знаем, что одно из оснований для осуждения на Страшном суде было то, что человек не посещал ближнего его, когда тот был болен или в темнице, причем отнюдь не оказывалось, что надо посещать в темнице только невинно осужденных. И во исполнение этого великого завета милосердия православные русские мужики при прохождении в Сибирь каторжников помогали из своих скудных средств «несчастненьким», как называли проходивших каторжников, независимо от статьи, за которую каторжники заработали свою судьбу. Наш великий гуманист В. Короленко в своих корреспонденциях о голодном годе (начало девяностых годов XIX века) указывает, что бедствия голода были в значительной степени смягчены тем обычаем подавать хлеб проходящим странникам, который считали необходимым выполнять страха Божия ради даже самые черствые и скупые люди. Идеи справедливости и милосердия, проповедываемые лучшими представителями христианства постепенно вошли в кровь и плоть прогрессивного человечества и были источником великих реформаторских идей, но постепенно утратилось сознание о генетической связи этих идей с христианством и даже возникло мнение о совершенной независимости этих идей от христианства. Этому способствовало наличие выдающихся мыслителей, проникнутых бесспорно христианским духом (по их мнению), но которые под влиянием тех или иных событий утратили дух милосердия. Я уже указывал на Паскаля. Могу сослаться и на Данте, который в «Божественной комедии» считает благочестивым быть даже вероломным к находящемуся в аду осужденному преступнику (бывшему, кстати, его политическим противником – к тем, кто не был политическим противником, как к знаменитой Франческа да Римини, Данте гораздо более снисходителен): «Нет большего негодяя, как тот, кто жалеет осужденных Богом». Как это противоречит духу старого русского сказания о «Хождении Богородицы по мукам». Богородица сжалилась над осужденными грешниками и выпросила у Бога смягчения их участи.

Утрата идеи милосердия даже у многих лидеров христианской культуры и привела к тому, что по выражению В. Соловьева, «бесчеловечный бог создал безбожного человека». Но, протестуя против идеи бесчеловечного Бога, а вместе с тем и против идеи Бога вообще, благородные атеисты и антирелигиозники XVIII и XIX века именно в силу этого резкого протеста признали за свои идеи милосердия и справедливости. Знамя прогресса человечества в значительной степени перешло в арелигиозные или даже антирелигиозные руки. При этом были выдвинуты иные идеалы. В романтизме простая человеческая любовь мужчины и женщины, доставляющая, несомненно, много радости людям, не заключающая в себе ничего греховного, но и ничего особенно возвышенного, была возведена на высший пьедестал в силу известного протеста против аскетического осуждения плотской любви христианством.

Иногда это приводило к курьезным и даже возмутительным результатам. Национальная героиня Франции, Жанна д'Арк была, в сущности, оклеветана благороднейшим по духу Шиллером в его знаменитой трагедии «Орлеанская дева» в силу чрезмерной верности Шиллера постулатам романтизма. История Орлеанской девы достаточно хорошо известна (если не считать спорного вопроса о том, была ли действительно она сожжена или спаслась и жила благополучно дальше), и никаких указаний на романтические приключения не имеется. Шиллер придумывает любовь Жанны к Лионелю: это еще полбеды, но тот факт, что Жанна пощадила из-за любви поверженного врага, рассматривается и, в частности, самой Жанной как величайшее преступление, нарушение обета истреблять всех попавших в руки врагов. И кому был дан этот кошмарный обет? Святой деве, которая суровым взглядом осуждает клятвопреступницу. Это уже полный состав клеветы: сознательное искажение истины, порочащее моральный облик оклеветанного лица. В то время уже не было обычая истреблять пленных врагов, но был обычай брать выкуп за пленных от родственников и известно, что Жанна боролась за то, чтобы солдаты не убивали пленных, за которых они не надеялись получить выкуп. Она стремилась смягчить ужасные стороны войны, а отнюдь не усиливала их. И поразительно, что переводчик Шиллера, наш гуманнейший Жуковский, по духу своему христианин, под влиянием романтического духа перевел точно Шиллера, не реагировав на антигуманное искажение исторической правды.

Огромное количество благородных и гуманных атеистов и антиклерикалов при наличии правителей и духовных вождей, считавших себя христианами и потерявшими всякое стремление к милосердию и социальной справедливости, делало как будто бесспорным положение о полной независимости гуманных идей от религии, в частности христианской. Религия оказалась опиумом, незримой паутиной, способствовавшей одурачиванию и эксплуатации масс. Атеизм стал не только необходимой основой развития науки, но и морально обязательным для всякого истинно прогрессивного, честного и свободолюбивого человека: на этом сходятся такие антиподы, как Бертран Рассел[151] и А. Луначарский. Но это «моральное обязательство» атеизма имеет, несомненно, религиозный источник. Можно выставить положение, что все активные антирелигии, просто не верующие или религиозно индифферентные (как Эпикур, Лукреций), прошли религиозную школу: Вольтер, Беккариа[152], и многие другие были воспитанниками иезуитов; у нас Салтыков-Щедрин, Добролюбов, Чернышевский, Писарев прошли в юности стадию глубокой религиозности. Потеряв религию, они сохранили моральный энтузиазм, направленный ими на утраченную ими веру и которому они старались подыскать иное основание: «разумный эгоизм» Чернышевского.

Как, сделавшись государственной религией, христианство сохранило многие ужасные черты преемственно воспринятой римской государственности и, постепенно их изживая, не утратило их полностью, так и антагонист христианства – «Век просвещения» – (преимущественно вторая половина XVIII века) сохранил многие положительные качества христианской религии и терял их по мере того, как утрачивались религиозные истоки истинного гуманизма. Чернышевский, уже будучи неверующим, справедливо отметил противоположность того, что Ч. Дарвин, по природе гуманнейший человек, выдвинул учение, достойное Торквемады[153]. Попав в руки людей, лишенных природной гуманности Ч. Дарвина, оно было использовано для обоснования нацизма, учения, невозможного на истинно христианской почве.