Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 52)

Но дальше получается весьма спорный вывод, что, значит, противное дарвинизму учение, ламаркизм, которое в примитивнейшей форме поддерживает Лысенко, благоприятно социализму и его нужно поддерживать, а противников его преследовать. Когда ему говорят, что это противоречит принципу свободы печати и научных исследований, он отвечает: свобода имеет ограничения. Если какой-нибудь ученый вздумал бы исследовать сопротивление организма высоким температурам и с целью выяснения этого вопроса стал бы кипятить свою бабушку, какой ответ мы могли бы дать? – «каторга». А так как, по известному выражению, при буржуазном строе пролетариат «варится в капиталистическом котле» то, выходит, всех противников Лысенко, вольно или невольно поддерживающих капиталистический строй, было бы чудесно подвергнуть взысканиям и уж во всяком случае отстранить от руководства научной работой и преподавания.

Лысенковцы не воспользовались остроумной защитой Б. Шоу, так как она компрометировала святое святых марксизма – верность материализму, но, если справедливо утверждение Шоу, что дарвинизм конгениален расизму и капитализму, а и то и другое отжившие и вредные направления, то почему неправильны выводы сессии ВАСХНИЛ? Во-первых, потому, что то, якобы механическое понимание ламаркизма еще в большей степени льет воду на мельницу расизма (привыкающие к механическому труду эксплуатируемые классы с течением времени без всякого отбора теряют способность к умственному труду и создают касту «прирожденных рабов»), чем учение об естественном отборе, и конгениальными социализму можно считать лишь теории автогенетического и номогенетического характера. Во-вторых, в силу медленности биологической эволюции перенесение законов биологической эволюции в социологию противопоказано. В-третьих, потому, что несмотря на чрезмерную претенциозность селектогенеза на ведущую роль естественного отбора, этот фактор несомненно имеет ограниченное значение. Злоупотребление тем или иным фактором не лишает этот фактор прав на существование и на исследование. Это в особенности касается вопроса о применении эксперимента к человеку.

Разумеется, кипячение бабушки должно преследоваться в уголовном порядке, но и сейчас человека подвергают очень сложным операциям, горячим душам или чрезмерному охлаждению и все эти эксперименты вызывают справедливое восхищение, а не осуждение. У Б. Шоу же мы можем найти примеры, где его светлый ум был омрачен убеждениями чувства. Как известно, в детстве оспопрививание у него вызвало настоящую оспу (такие случаи, говорят, изредка бывают, в особенности в годы младенчества). Поэтому до самой смерти Б. Шоу выступал энергично против обязательного оспопрививания, апеллируя при этом к священному праву человека свободно выбирать, хочет ли он или не хочет подвергаться той или иной операции. Из благородного чувства сострадания к животным у Б. Шоу родился протест против всякой вивисекции, даже в самой разумной и необходимой для науки степени. Опять пример того, как убеждения чувства вызывают помрачение даже блестящего разума.

Постараемся теперь сопоставить значение экономических, генетических и идеологических факторов, стараясь освободиться от влияния убеждений чувств.

15. Сопоставление экономических, генетических и идеологических факторов

Старые социологические теории выдвигали и считали необходимым и достаточным какой-либо один из трех главных факторов: идеологию (старый исторический идеализм), экономику (крайние марксисты-экономисты) или генетику – социал-дарвинисты. Было еще четвертое направление, к которому принадлежал знаменитый в свое время Бокль, выводивший особенности культуры каждого народа из естественно-географических условий. Несмотря на искренность намерений автора, его эрудицию и блестящее изложение, мы это направление можем оставить без рассмотрения прежде всего потому, что сейчас как будто оно совершенно не имеет защитников. Если даже признать известную правоту многих утверждений Бокля, то, во всяком случае, естественно-географические факторы мы не можем считать в числе главных факторов развития культур.

Защищаемый здесь взгляд может быть назван тоже историческим неоидеализмом. Его отличие от старого, классического исторического идеализма заключается в том, что старый исторический идеализм считал, что прогрессивная идеология и воля к ее осуществлению являются необходимым и достаточным условием прогресса. Неоидеализм же утверждает, что прогрессивная идеология и воля к ее воплощению в жизнь является необходимым, но недостаточным условием прогресса. Обязательными дополнениями являются: достаточно высокий экономический и технический уровень и гетерозиготность населения, обеспечивающая выделение достаточно многочисленного актива. В признании важности экономического и генетического факторов неоидеализм сходен с экономистами и биосоциологами (более широкое понятие, чем социал-дарвинизм, обнимающее всех людей, принимающих важное значение биологических факторов в развитии цивилизаций), но отличается от них тем значением, которое придается каждому из трех важнейших факторов. Для экономистов и биосоциологов идеологический фактор – вторичное производное явление, для неоидеалистов – первичное, ведущее, для экономистов – определенное развитие экономики уже влияет на специфику идеологий, для неоидеалистов же экономика необходима лишь как условие развития идеологии, но на специфику ее совершенно не влияет.

То же самое можно сказать и о генетическом компоненте. Гетерозиготность необходима для возникновения редких одаренных генотипов, но эти редкие генотипы могут быть связаны с самыми различными идеологиями. Это можно иллюстрировать сменой характера цивилизаций в той же стране. В античной Италии было много более или менее изолированных центров цивилизации, проникнутых высоким эллинским духом: Элея, Сиракузы, Агригент, Кротон. Идея государственности, централизации, иначе говоря, этатизм, отнюдь не выпячивалась. Потом наступило господство этатистского милитаристского Рима: эллинский дух почти совершенно исчез вплоть до гибели Империи. После долгой мучительной истории пифагорейско-платоновский дух оказался гегемоном разъединенной, но подлинно возрожденной Италии, а затем снова возродился римский этатистский дух: главное – объединение и господство. Сначала было только объединение (Гарибальди), а потом завоевание Ливии (Джолитти)[112], полное возрождение римского духа Муссолини, взявшего даже символом своего строя – фашио (связку розог, которую носили римские ликторы).

И вот в истории многих народов красной нитью проходит борьба двух основных идеологий в отношении государственного строя: стремление к личной свободе и стремление повелевать другими народами. Два великих русских кратко выразили эти идеологии: «Ниже перед самим Господом Богом в холуях ходить не намерен» (Ломоносов); «Настанет день и скажешь ты надменно, пускай я раб, но раб царя вселенной» (Лермонтов). Для меня непостижимо, но обаяние великого солдафона Наполеона было столь велико, что за победы, одержанные этим солдафоном, был готов мириться с ограничением свободы и такой несомненный свободолюбец, как Виктор Гюго (защитная речь на процессе по поводу драмы «Король веселится»), а наш несомненный свободолюбец Лермонтов считал его выразителем гения Франции («Последнее новоселье»).

Нельзя, конечно, говорить, что свободолюбивый или империалистический дух свойственен генотипу той или иной нации, но идеологическая наследственность, связанная и с историей, играет колоссальную роль. Несомненно из всех крупных наций наибольшим свободолюбием обладают англосаксы, но это вовсе не значит, что они генетически предрасположены к свободолюбию. Маколей[113] правильно говорит, что свободолюбие англичан не есть какое-то их наследственное свойство, оно есть простое следствие их островного положения, избавившего их от необходимости держать постоянные армии – обычное орудие деспотии. Можно прибавить, пожалуй, что важной (и очень благоприятной для развития свободы чертой в истории Англии) была гетерогенность их правящего феодального класса: завоевателей норманнов и коренных англосаксов (не считая аборигенов британцев). Это и позволило англичанам добиться еще в XIII веке Великой Хартии вольностей, а вскоре после того – парламента.

Сравнивая судьбу английской фронды, кончившейся победой, с французской, окончившейся поражением, Бокль видит причину разницы в том, что английская фронда не была чисто классовой, а опиралась на широкие массы народа (почему и в Великой Хартии вольностей основные свободы – неприкосновенность жилищ и прочее – гарантируются всем гражданам), а французская была чисто классовой. А постепенно определенные свободы (в частности, введение новых налогов только через парламент) вошли в плоть и кровь английского правосознания и потому даже при своей империалистической политике они вносили (и не могли не вносить) в завоеванные страны тот английский дух свободы, который и позволил завоеванным странам впоследствии с минимальным кровопролитием освободиться от английского владычества.

И что всего удивительнее: наиболее либеральная великая страна сохранила в наибольшей степени черты феодализма: земля в основном принадлежит еще старым феодалам, лендлордам, и до сих пор сохранилось совершенно своеобразное учреждение – палата лордов, в большей своей части состоящая из наследственных пэров – факт, показывающий, что для прогресса страны вовсе не обязательна полная ломка совершенно устаревших учреждений. Несмотря на такие анахронизмы (можно вспомнить еще поразительный по анахронизму суд, в основном основывающийся на прецедентах) и на совершенную свободу пропаганды любых политических учений (вспомним, что и К. Маркс, главным образом работал в Лондоне и там же состоялся основной съезд Коммунистической партии). В ней практически отсутствуют партии революционного действия, в частности коммунисты (около 0,1 % голосующих), и уже больше двухсот лет не было ни одного политического убийства или покушения на убийство.