Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 28)

А у нас? Довольно печальная эволюция. Сразу после Октябрьской революции верхушка Партии могла называться аристократией и первый совнарком по культурности, вероятно, был выше Советов министров других стран. Чрезвычайную тонкость культурной пленки Партии отлично сознавал Ленин, и он понимал, что масса Партии очень темна и идет за верхушкой потому, что верит ей. Сейчас положение изменилось: в составе Партии находится большое количество подлинно элиты, много выдающихся ученых. Но ни один из них не входит в ЦК, не говоря уже о Президиуме. Многие ученые играют только роль марионеток в Верховном Совете.

По п. 3 и 4. Казалось бы, с достижением общества без антагонистических классов и после блестящей победы над фашизмом можно было бы сократить до минимума идеологическую подготовку. На самом деле, сейчас не отрицается, что для построения коммунизма требуется идеологическая подготовка и времени на нее тратится несравненно больше, чем в капиталистических странах или у нас до революции, где официальная идеология в вузах полностью отсутствовала, по крайней мере, на физматах и естественных факультетах.

По п. 5 и 6. Считалось, что старая Россия – «тюрьма народов», что все народы были завоеваны великодержавной Россией, за исключением немногих (Украина, Грузия), которые избрали присоединение как наименьшее зло и были обмануты русским правительством, лишившим эти нации всякого самоопределения. Сейчас считается, что, кажется, все народности добровольно присоединились к России: среднеазиатские народы, кабардинцы, калмыки, монголы, буряты и пр. «Тюрьма народов» оказалась пристанищем народов. Расизм в современной советской России сильнее, чем в царской. В старой России в паспортах не числилась национальность, указывалось сословие и религия. Национальность в случае надобности основывалась на самосознании данного человека. В самых империалистических государствах, как, например, Пруссии, достаточно было принять немецкий язык как родной и признать себя немцем, чтобы приобрести равноправие и возможность достижения высших должностей. Такие фамилии, как Браухич, Радецкий, Дюбуа-Реймон и др., показывают, что, несмотря на явно иностранное происхождение, такие люди считались подлинными немцами. Мы знаем, что Бисмарк был славянского происхождения, а Мольтке – датчанин. В России еврей в XIX веке, принявший христианство (хотя бы протестантство), получал равноправие, только в XX веке в старой России начались намеки на учет происхождения (допущение в офицеры лиц, у которых еврейская кровь не ближе трех поколений). Сейчас национальность определяется не по заявлению гражданина и не по сталинским признакам, а по «объективным» признакам, обычно по матери, и еврейская фамилия служит препятствием во многих случаях даже тогда, когда у данного гражданина, кроме фамилии, ничего еврейского не осталось, – совсем как с неграми в Америке: стопроцентный расизм.[56]

К п. 7. Здесь, несомненно, существует некоторое недоразумение. В № 7 Сент-Экзюпери противополагает логику человеческой иррациональности, но логику можно противопоставить многому. Формальной логике можно противопоставить диалектическую (одно из ее свойств – отрицание эффективности закона исключенного третьего), также интуицию, чисто мистическое озарение или, наконец, приоритет подсознательной аномальной сферы. Только последнее следует противопоставить всем формам научного познания. Поэтому отрицание формальной логики является иррациональным совершенно в том же смысле, в каком иррациональные числа так называются, т. е. как требующие повышения уровня рационального мышления.

Что же у нас? Вместо различных уровней рационального мышления – выполнение директив ЦК. Результат: канонизация Марра, Лысенко, Лепешинской, Бошьяна, Мичурина, запрещение менделизма, Фрейда, кибернетики и пр. Сейчас кое-что исправили, но лишь постольку, поскольку исправление вызывалось отставанием отраслей техники, важных в военном отношении.

К п. 8. Борьба с религией проводилась и проводится под флагом свободомыслия, научного прогресса, времени, тратимого на религиозные обряды, нелепости обрядов, обилии ненужных зданий (храмов), недопустимости догматизации и канонизации непогрешимых лиц и высказываний паразитического духовенства.

Сейчас паразитическое духовенство размножилось в невероятной степени (преподаватели общественных наук, обллиты, отделы культуры), бумаги потребляют множество, высказывания вождей не подлежат ни малейшей критике, на собрания политического характера, посвященные информации и натаскиванию в политических науках, тратится несравненно больше времени, чем раньше на посещения церквей, официально ставится вопрос о советских обрядах, в особенности обряде бракосочетания, в Ленинграде имеется специальное здание, кажется, Дворец брака, посвященное специально обряду советского венчания. Разрушено много архитектурных памятников, и сейчас творятся новые с той же обрядовой целью, но без того вдохновения, которое было у строителей древних храмов. Восстанавливается и религиозная терминология: священный, реликвия, кощунство (например, в отношении Пушкина по поводу книги «Даль свободного романа»), биографии канонизированных лиц строятся по стилю акафистов, без всякого упоминания теневых сторон (конечно, за исключением тех случаев, где это указывается свыше)…

К п. 9. У нас полное отсутствие гражданских свобод (слова, печати, собраний, союзов, неприкосновенности личности) рассматривается сейчас не как некое временное состояние, а как уже достигнутый идеал подлинной свободы (тут вспоминают старика Гегеля: свобода есть осознанная необходимость; если ты осознал, что тебя необходимо посадить в тюрьму, то ты садишься в тюрьму, отнюдь не теряя свободы).

К п. 11. От тезиса классовой борьбы как ведущего фактора в развитии общества не отказались (формально), хотя это положение больше всего нуждается в ревизии. Частично оно ревизовано и коммунистической Партией уже тем значением, которое придается идеологической борьбе; но фактически ревизия на практике началась с момента Октябрьской революции. Идея классовой борьбы как ведущего фактора породила два понятия: диктатуры пролетариата и советской власти.

Первоначальная идея диктатуры пролетариата имела приложение к тому моменту в истории государства, когда пролетариат уже составляет большинство населения, как в Англии. В России в момент Октябрьской революции пролетариат был в меньшинстве. Но так как господствовать меньшинству над вооруженным (солдаты) большинством было невозможно, то была внесена поправка в понятие диктатуры пролетариата: пролетариат и беднейшее крестьянство. Но беднейшее крестьянство, имеющее все-таки землю, не является пролетариатом, и потому даже во время гражданской войны не было подлинно классовой борьбы, т. к. был не класс против класса (пролетариат против буржуазии), а пролетариат с частью буржуазии против другой части буржуазии. И это вовсе не исключение в истории. Если происходит такое явление, что господствующий класс в целом стоит против класса эксплуатируемого, то прогресс становится невозможным. Только благодаря содействию части представителей господствующего класса возможна социальная победа.

Для получения хлеба и поднятия энтузиазма был создан новый мифический класс кулаков по простому признаку: наличие батраков, причем по новой мифологии предполагалось, что если, положим, в крестьянской семье, достаточно многочисленной, работает батрак, то все имущество кулацкой семьи создано именно трудом этого батрака. То, что в значительной степени справедливо относительно фабриканта (где немногочисленная неработающая семья фабриканта жила трудом сотен или тысяч рабочих) или помещика, переносилось туда, где такой вывод является вопиющей бессмыслицей. Отождествление же всякого крестьянина (так называемого «кулака»), имеющего хотя бы одного батрака, с настоящим кровопийцей-мироедом создавало почву считать весь этот народ нелюдьми, по отношению к которым все позволено: грабеж продотрядами, массовый расстрел, депортация (впрочем, по отношению к последнему и остальные классы были скоро уравнены), конфискация всего имущества как награбленного.

То же повторялось и при коллективизации. Считалось, что Советская власть воюет со звероподобными кулаками, но от этой борьбы вымерли миллионы (за два года на Украине вымерли почти все родившиеся в те годы дети). Судя по фактическому и ожидаемому приросту населения, потери от коллективизации составляют по СССР – 10–12 млн человек. Но если первоначально понятие вражеского класса – кулачества – было создано по объективному признаку (наличию батраков), то дальше враждебные классы определялись по субъективному: содействие кулакам, подкулачники, сочувствующие кулакам и, наконец, все противящиеся или осуждающие политику Сталина считались крамольниками, хотя бы это были заслуженные деятели партии. Неудивительно, что при таком понимании классовой борьбы, по справедливому изречению М. Н. Покровского: «История – это политика, обращенная в прошлое», были реабилитированы самые зверские периоды нашей истории, и понятие крамолы в понимании Ивана Грозного совпало с понятием ревизионизма и классовой измены в смысле Сталина. Сейчас фальсификация истории Ивана Грозного несколько замазана, уже не вспоминают опричников как «прогрессивное войско», фактически под сурдинку ревизовано нелепое постановление ЦК о кинофильме «Большая жизнь», но непогрешимость ЦК «ex cathedra» продолжает оставаться не подлежащим ревизии догматом.