Александр Лукин – Обманчивая тишина (страница 9)
…В окошко постучали уверенно, но вежливо. Густой, барственный баритон произнес:
– Получите, милая Майя Владимировна.
В окно солидно вплыла толстая и длинная скатка ватмана.
Когда Майя выполнила все формальности и владелец баритона, сказав: «Лучшие пожелания, Майя Владимировна», – удалился, я поинтересовался:
– Кто этот воспитанный товарищ?
– О, – в резковатом Майином голоске почтительность школьницы, – это же Вячеслав Игоревич Комский, ведущий конструктор! Разве вы его не знаете?! Ужасно талантливый!
– Даже ужасно?
– Ему главный конструктор всегда говорит: «Голубчик, сделайте одолжение, для вас распорядок дня не существует. – Майя шепелявила, копируя старческую манеру и глотая концы слов. – Ваше дело, голубчик, – думать. А думать не обязательно на службе».
– С чертежами у Комского все в порядке?
Майя сухо отвечает, не глядя на меня:
– Он очень аккуратный. Все правила выполняет в точности. Если хотите, посмотрите его чертежи. Вот! – Она начинает раскручивать уже свернутую было толстую трубу.
– Не надо, не надо, Майя! В чертежах я все равно ничего не смыслю. В гимназии не было черчения.
– А вы кончили гимназию?
– Выскочил из пятого класса.
– Отчего ж недоучились?
– Напротив, ушел доучиваться. В Красную армию.
– Сколько же вам было лет?
– Ну, знаете, пришлось чуточку прибавить.
В коридоре за стеной послышались громкие голоса, мужской и женский. Окошко распахнулось с такой силой, что дверка стукнулась о стенку. В отверстие пытались просунуться сразу две руки с чертежами. Они мешали друг другу, и тоненькая девичья ручка с ярко наманикюренными изящными пальчиками явно теснила сильную, но неуклюжую мужскую.
– Сенечка, ты успеешь, – смеясь, настаивал картавый голосок. – И потом я же первая!
– Ничего подобного, – мальчишеским баском возмущался Сенечка. – Ты меня оттолкнула, когда я уже открыл окошко. Я первый.
– Ну и что же? Все равно ты должен мне уступить. Я женщина. – Это было сказано с гордостью, словно о личной заслуге.
– А разве сегодня Восьмое марта?
– Остряк-самоучка! Вот не думала!
– Можно подумать, что ты вообще когда-нибудь думаешь.
– Да ты просто нахал.
– Лезешь без очереди, а нахал я! Женская логика.
– Пусти, я серьезно тебе говорю. У меня мать больна, мне нужно поскорее домой.
Тут Майя покосилась на меня и решила навести порядок:
– Ну, что за безобразие! Нашли место. Как маленькие. Давай сюда, Рая. Но это – в последний раз. Вечно тебе некогда, вечно ты стараешься схитрить. А теперь ты, Сеня. Ждите оба! – И сердито захлопнула окошко. – Как дети, право. – Ей было неловко за сослуживцев, – они ведь не подозревали, что в комнате посторонний.
Развернув на обширном, стоявшем перед шкафами-стеллажами столе оригиналы и копии, Майя просматривала их. С небольших чертежей – чаще всего это были отдельные детали – копии снимались с помощью копировальной бумаги. Занимались этим нетрудным делом молодые чертежники, такие, как Сеня и Рая.
Майя отложила листы в сторону и поставила штампы на допусках.
Весело перебраниваясь, молодые люди убежали. Хлопнула дверь, все стихло.
В окошечко опять постучали. Опять девушка-чертежница отдала Майе скатку. Опять Майя педантично проделала все, что полагается, и сказала: «Рита, возьми свой допуск». Потом она с какими-то чертежами подошла ко мне.
– Алексей Алексеич, Клавдия Васильевна передавала мне, что вы говорили насчет мелочей. Чтобы их не упускать. Я стараюсь не упускать. Посмотрите. Вот две работы. Одинаковые, да?
– Ну какие ж они одинаковые! Совсем непохожие детали.
– Да я не про это. Я про исполнение. Есть разница?
Покачав головой, я сказал, что никакой разницы не вижу.
Майя, довольная, засмеялась:
– А я вижу. Смотрите внимательней. Видите, здесь линии не такие четкие, как на другом чертеже. Почему, как вы думаете? – Она сделала паузу и, так как я молчал, сама ответила:
– Потому, что этот делала женщина, а тот – мужчина. Женская рука слабее. Обратили внимание?
Я сказал, что теперь, когда она так убедительно растолковала, обратил. А мне самому и в голову бы не пришло.
Майя и в самом деле была права. Фиолетовые линии, оставленные копиркой под нажимом остро отточенного карандаша, на одном из листов были тусклее, чем на другом.
– У вас острый глаз, Майя.
Майя сворачивала и прятала сданные чертежи, и, когда оказывалась ко мне лицом, я видел, как блестят ее глаза, – они были не так чтоб очень большие, но яркие, словно подсвеченные изнутри, чуть раскосые зеленоватые глаза.
…Давешний старик вахтер снова долго и дотошно изучал мой пропуск, прежде чем выпустить меня за ворота. Я подумал: вот ведь охрана, бдительность, целая система мер безопасности, а все-таки где-то светится незаметная щель… Где же?
Гена дремал в «газике». Разбудив его, я сказал, чтобы он ехал домой один. Хотелось пройтись пешком, подумать, тем более что жара стала спадать.
Но над чем, собственно, размышлять? Ничего нового сегодня на заводе я не почерпнул. Ничего не случилось. Ничто не зацепило. Не заставило насторожиться.
Так что же все-таки мешает мне – словно чей-то пристальный взгляд в затылок? Что-то неловкое и тревожное. Какое-то смутное, неуловимое беспокойство…
Почти машинально шагал я по улицам. От накалившихся за день камней тротуара поднимались струи тепла, колеблясь и искажая предметы, словно я смотрел на все сквозь слой воды, и от этого казалось, что воздух стал густым, плотным, упругим.
Войдя в гостиничный подъезд, я прислонился к прохладной стене и сказал себе: «Стоп! Стоп! Если важное, – само всплывет. Раньше или позже. А не всплывет – туда ему и дорога».
9. Хлебная контора
Еще из коридора я услышал, как в номере надрывался телефон. Покуда я отпирал дверь, он замолчал, но тут же затрезвонил с новой силой. Меня срочно просили заехать в горотдел.
– Здравствуй, дорогой, – радушно встретил меня Захарян. – Шифровочку получил. – Он протянул мне бланк.
Вот оно в чем дело!
«Контроль К°»… Занятная это была компания…
Филиал международного акционерного общества «Контроль К°» занимался тем, что контролировал качество зерна, которое экспортировал Советский Союз. Такие функции делали «Контроль К°» очень удобной «крышей» для особого рода операций, и было бы странным, если б германская разведка не попыталась использовать фирму.
Мы, естественно, все это хорошо понимали и давно положили глаз на эту хлебную – в прямом и переносном смысле – контору, на ее немецкий персонал и русских служащих. Кое-какие акции сотрудников филиала вызывали подозрение, но до поры до времени их не трогали.
Что же касается Герхардта Вольфа, заместителя управляющего одесским отделением «Контроль К°», то были основания предполагать в этом господине специалиста не только по качеству зерна. Однако если наши подозрения были верны, то действовал господин Вольф весьма ловко, и поймать его на чем-нибудь криминальном покуда не удавалось. Он был довольно частым гостем в германском консульстве, что внешне было вполне естественным: с кем же советоваться человеку, который заботится, чтобы фатерлянд получал высококачественное зерно, как не с официальными представителями этого самого фатерлянда?! В последнее время мы установили, что Герхардт Вольф сблизился с Отто Грюном. А дружба, как известно, способствует кристаллизации общих вкусов и стремлений. Вольф не бывал в Нижнелиманске, вполне обходился посылкой своих представителей. А вот съездил туда несколько раз Отто Грюн, и Герхардта потянуло в этот город.
– Хорошо, товарищ Захарян. Назначьте несколько толковых ребят в распоряжение моего Славина. О деталях он сам с ними договорится. Завтра я его к вам пришлю. Есть?
– Есть, дорогой. Не волнуйся. Все будет – как это называется? – в ажуре.
Тут я вспомнил, что на весь вечер отпустил Славина. Сегодня неведомая мне Наташа Гмырь праздновала свое двадцатилетие, и он, естественно, был главным гостем и украшением торжества.
…Я поднял Славина ни свет ни заря. Как только он понял, о чем идет речь, остатки сна с него сняло как рукой. Через пять минут он был совершенно готов. Глаза даже не блестят, а искрятся, каждая жилка пульсирует, весь подобран и напряжен. Словом, в своей лучшей форме. Стакан кофе «Здоровье» с куском хлеба – и Славин исчез.
Он явился уже поздно вечером и объявил, что за весь день не имел во рту и черствой корочки. Вытащив из ящика трюмо, который служил нам буфетом, банку нашей «пищи богов» – бычков в томате, он открыл ее и затем уже стал докладывать, в то же время энергично орудуя столовой ложкой. Славин едва успел рассказать о том, как он вместе с двумя сотрудниками Захаряна – Гришей Лялько и Сергеем Ивановым – отправился на пристань, – и бычки кончились. Он обиженно заглянул в банку, словно не ожидал, что она может опустеть, и покосился в сторону трюмо. Я тут же пресек его дальнейшие поползновения: