Александр Лопухин – Жизнь за океаном (страница 10)

Что должны были чувствовать в это время пассажиры? – Прежде всего, почти все они, за немногими счастливыми исключениями, к которым благосклонная судьба сверх чаяния причислила и меня, тяжко страдали от морской болезни. Но не менее все страдали и нравственно: эта качка, не дающая ни на минуту физического покоя, этот непрерывный треск кают, заставляющий постоянно содрогаться, это дребезжанье посуды, надрывающее душу, это журчанье воды над головой, этот, наконец, свирепый вой и стон бури – все это ложилось на душу таким тяжким бременем, под которым могли бодро стоять только довольно крепкие духом. Первая надежда всех при таких обстоятельствах была, конечно, на Того, в деснице Которого и жизнь и смерть всей твари, и заметно было, что не только сердца, но и уста многих благоговейно творили молитву. Кроме этой непостыдной надежды, значительными утешением для многих, по крайней мере лично для меня, служила вера в человеческий гений. В самом деле, думалось мне, буря эта не первая на океане, и если при всех случайностях ее человеческий гений нашел возможным установить правильное сообщение чрез океан, то, очевидно, он предусмотрел все возможные случайности и имеет в неисчерпаемой сокровищнице своей изобретательности надлежащие средства защиты. Настоящая компания, например, (Cunard Line) существует уже 37 лет и ежегодно перевозит чрез океан до 100.000 человек и до сих пор, как гласит удостоверенная летопись ее, ни один из ее пароходов не потерпел ни одного такого несчастья, в котором бы погиб хоть один человек. Ясно, что человеческий гений сумел вообще обеспечить себя против ярости океана. Значит, можно с вероятностью полагать, что и настоящая буря не представляет ничего особенного... Размышления эти заключали в себе весьма много успокоительного для меня и я бодрее стал выносить неприятности качки. – Мысль, между прочим, занятая подобными рассуждениями на тему о величии человеческого гения, перенеслась на несколько веков тому назад, когда океан впервые увидел на себе отважного человека, решившегося во что бы то ни стало перешагнуть чрез него. Чем руководился этот человек, впервые решившийся проложить небывалую дорогу? На что он надеялся, когда пускался в неведомый, грозивший всякими фантастическими и действительными ужасами путь? Это быль поистине великий, гениальный человек; но все его величие почерпало свою действительную силу в его непреоборимой вере, в такой вере, которую трудно еще с чем сравнить, кроме той великой евангельской веры, что двигает горы. В самом деле, данные тогдашней науки смиренно безмолвствовали на его запросы, совет ученейших мужей утверждал, что за плоскостью воды лежит страшная пропасть, а простонародная фантазия наполняла эту пропасть страшными чудовищами, готовыми поглотить всякого осмелившегося приблизиться к ним. И несмотря на все это, ведший мореплаватель, повинуясь исключительно своей гениальной вере, пускается в неведомый путь, и – человечество обязано ему величайшим всемирно-историческим событием – открытием неведомого полмира, западного полушария земли. Своей верой он сдвинул горы неведения с океана и проложил чрез него торную широкую дорогу. Да, Христофор Колумб был глубоко верующий человек и предполагаемая канонизация его в римской церкви была бы одною из самых удачных в ней, если бы только курия руководилась при этом исключительно нравственными, а не политическими мотивами.

Между тем матрос пришел с радостною вестью, что буря заметно ослабевает. Мгновенно все ожили, а несколько спустя смельчаки попробовали отворить дверь на палубу. По ней еще бегала вода и не врывалась в дверь только благодаря высокому порогу. Ветер ослабел, но волны как горы продолжали ходить по океану и то и дело бросали «Скифию» с боку на бок. Но после перенесенного, это страшно было только по виду, и мало-помалу некоторые осмелились пробираться на самую палубу, цепляясь за перила. Скоро приветливо выглянуло солнце и страхов как не бывало. Пассажиры высыпали па палубу и любовались предметом только что пережитого страха. И было чем любоваться. Громадные волны, синие как бы от чрезмерного напряжения, с пенящимися вершинами, при ярких лучах солнца представляли точь-в-точь швейцарские виды – только еще с придатком жизни, движения. По глубоким долинам между водяными горами летали морские чайки и довершали иллюзию, – которую, впрочем, тут же разрушали эти самые волны, немилосердно качая бедную «Скифию». Качка продолжалась еще целую ночь и только к утру водяные горы, не выдерживая своей собственной тяжести, расплылись по океану. Поутру поверхность океана представляла странное зрелище громадной равнины с плоскими возвышенностями и довольно глубокими низменностями, так что кораблю приходилось то подниматься на возвышенность, то спускаться в котловину. Возвышенности и низменности имели почти неестественную для воды устойчивость и только медленная тихая зыбь меняла их отношение. Над поверхностью опять летали неизменные спутники корабля – морские чайки, которые, замечу кстати, сопровождали корабль почти чрез весь океан и только уже дня за три пути до Америки почему-то оставили его, вероятно полагая, что дойдет уже и без их обязательного и, надо сказать, ободряющего дух конвоя. Появились они опять уже у берегов. Дня за четыре до Америки показались на воде целые стаи водяных птиц, из породы уток-нырков, и дали знать о приближении Нового Света4.

В воскресенье 11-го ноября над входною дверью салона было вывешено объявление, гласившее, что «в салоне в 10 часов 30 м. утра имеет быть совершена божественная служба», на которую приглашались как матросы, так и пассажиры. Действительно после завтрака салон быстро превратился в храм служения Богу Всевышнему: среди его возвышался бархатный аналой, а на столах появились английские молитвословы и тетрадки с нотными переложениями гимнов. В назначенное время в салон собрались матросы в праздничных платьях и пассажиры – и надо сказать, в таком количестве, в каком они во все время плавания не собирались к столу. Пришел капитан корабля, почтенный пожилой человек с ласковым и умным лицом, и занял кресло пред аналоем. Воцарилась торжественная тишина. Капитан, исправлявшей должность священника, дал возглас, а который пассажиры ответили «amen», и затем раздалось общее пение утреннего гимна по нотным тетрадкам. Пение это было как бы пением самого ярко взошедшего на горизонте дневного светила и своими торжественными звуками разливало столько отрады в сердце, так восторгало дух, что английские стихи утреннего гимна в моей русской душе невольно слагались в русские рифмы. И я осмеливаюсь предложить не суду, а снисходительному вниманию читателей стихотворное переложение этого гимна. Океан слышал следующий гимн:

Воспрянь, душа, и с солнечным светилом

Обычный долга путь теки;

Цепь лени сбрось: молитвенным кадилом

Творцу куренье принеси.

Загладь растраченное туне время

И жизнь святую вновь начни;

Стряхни грехов навьюченное бремя

И страшный день в уме храни.

Пути твои да будут правы

И совесть ясна как полудня свет;

Все зрит всевидящий Царь славы –

И мыслей тайных пред Ним нет!

Восстань, душа, и с хором сил небесных,

Немолчно славящих Творца,

Прославь и ты в тонах словесных

Тебе жизнь давшего Отца!

И, действительно, пение это скорее сливалось с пением хора небесных сил, чем с пением земли. Земля не слышала этого пения; его слышал только беспредельный океан, да расстилающееся над ним еще более беспредельное небо, куда всецело устремлены были помыслы поющих. Священнодействующий капитан корабля прочитал еще несколько псалмов и молитв, причём чтение было антифонное, т. е. один стих прочитывал капитан, а следующий хором произносили остальные молящиеся. Богослужение было заключено хвалебными пением 100-го псалма (по англ. Библии) в его стихотворном переложении. По окончании пения капитан встал с своего места и поздравил пассажиров с праздником, а также с благополучным переплытием большей половины океанского пути, на что, конечно, пассажиры ответили соответствующими поздравлениями и выражениями признательности почтенному начальнику за его искусное управление кораблем.

Праздничное воскресное настроение разлилось по всему нашему мирку: все как-то смотрели бодрее и были сообщительнее, дети веселее играли и бегали на палубе, солнце ярче светило на горизонте, и синие волны ласковее журчали за бортом. Такую нравственно-живительную силу имеет религия – даже в таком до последней степени незатейливом и простом богослужении, каким была наша воскресная служба. Тем не менее, как гласит летописный альбом компании, бывали не раз случаи, что против отправления этого воскресного богослужения на корабле делались возражения со стороны людей, не признающих религии, и некоторые из капитанов, ввиду правила, предписывающего им полнейшее уважение к личности пассажиров, действительно колебались в этом отношении и готовы были отменить богослужение. Но теперь возможность эта вполне устранена. Почтенная компания, ничего не жалеющая для удовлетворения самых прихотливых желаний своих пассажиров, в отношении богослужения поставила строгое, не допускающее исключений правило: непременно каждое воскресенье во время плавания совершать божественную службу, и капитанам на случай новых возражений предписано просто ссылаться на это правило, для них обязательное. Нельзя не отдать честь почтенной компании, показавшей в себе этим решительным шагом не только глубокую религиозность, но и высокую справедливость. В самом деле, странно было бы из-за праздных бахвальственных возражений единичных неверов отменять прекрасный христианский обычай и лишать религиозного утешения на море целые сотни пассажиров, – именно там, где душа более всего жаждет молитвы, как это прекрасно и сильно выражено в известной русской пословице.