Александр Лопухин – Законодательство Моисея (страница 8)

С этого времени дети становились в положение полноправных членов теократического государства, и как такие, по древнему раввинскому преданию принимали на себя обязанности по самостоятельному исполнению закона*(51), хотя, по-видимому, и прежде допускались к участию во всех установлениях закона. Исполнение налагаемых законом обязанностей в эти лета еврейские дети могли принимать на себя уже с полным сознанием не только отдельных постановлений, но и самого духа закона. Закон в своих немногих постановлениях о воспитании стремится к такому проникновению сознания человека с самого его детства, и мы для полноты изложения юридического положения детей как сознательных личностей считаем нужным предварительно указать те постановления закона о воспитании, в которых выражается это стремление.

Точно и подробно в законе не указывается правил для воспитания - подробную разработку их он предоставляет правовому обычаю и такту воспитателей, но зато он с настойчивостью внушает родителям как необходимость самого воспитания, так и тот дух, которым оно должно быть пронизано. "Да будут слова сии (постановления закона), которые заповедаю тебе сегодня, в сердце твоем и в душе твоей. И внушай их детям твоим"*(52). Подобные постановления о воспитании детей посредством внушения им "слов закона" повторяются во многих местах законодательства*(53), и все они направлены к тому чтобы внушать детям не частности законов, а самый дух этих законов и оживляющий их теократический принцип. Понимание для детей внутренней сущности законов облегчалось тем историческим методом воспитания, который внушается законом. Законодатель в этом случае пользуется обычною детскою любознательностью, которая при виде новых или непонятных для детей установлений невольно вызывает у них вопросы: что это значит? что это за установление? В ответах на такие вопросы родители и обязаны внушать детям сущность как самых установлений, так и оживляющее их теократическое начало. Так, при совершении пасхального торжества, "когда скажут вам дети ваши, что это за служение? Скажите им, повелевает закон: - это пасхальная жертва Господу, который прошел мимо домов сынов Израилевых в Египет, когда поражал Египтян, и домы наши избавил"*(54). Так же предписывается поступать и при совершении других теократических установлений в память славных исторических событий. Так предписывается объяснять детям значение праздника опресноков: "И объяви в день тот сыну своему, говоря: это ради того, что Господь Бог сделал со мною, когда я вышел из Египта"*(55). То же при посвящении первенца: "Когда спросит тебя сын твой, говоря: что это? то скажи ему: рукою крепкою вывел нас Господь из Египта, из дома рабства"*(56) и пр. Во всех этих постановлениях заметна забота законодателя запечатлеть в душе человека еще в детском состоянии память тех великих дел, которые совершены Иеговою для избранного народа, и тем укрепить в сознании народа начало теократизма и связанного с ним святого долга исполнения предписанных законов. "Берегись и тщательно храни душу твою, чтобы тебе не забыть тех дел, которые видели глаза твои, и чтобы они не выходили из сердца твоего во все дни жизни твоей; и поведай о них сынам твоим и сынам сынов твоих, - о том дне, когда ты стоял пред Господом, Богом твоим; при горе Хориве (в день собрания), и когда сказал Господь мне: собери ко мне народ, и Я возвещу им слова Мои, из которых Они научатся бояться Меня во все дни жизни своей на земле и научать сыновей своих"*(57). Основанное на таких началах и веденное таким образом воспитание скоро могло освоить детей со всем строем теократического государства и дать нравственную силу исполнять постановления исторически объясненного и потому понятного им закона. Отсюда мы видим участие детей во всех религиозных торжествах народа. Так, кроме указанных мест закона (о праздновании пасхи, опресноков), предполагающих участие в праздновании детей, участие их предписывается также законом о праздновании "седмиц и кущей"*(58), где прямо говорится: "веселись пред Господом, Богом твоим, ты, и сын твой, и дочь твоя". Наконец, участие допускалось в самом торжественном празднике израильского народа, представлявшем собой величественное зрелище публичного обучения народа закону. "В год отпущения в праздник кущей, когда весь Израиль прийдет, явиться пред лице Господа, Бога твоего, на место, которое изберет Господь, читай сей закон пред всем Израилем вслух его. Собери народ, мужей, жен и детей..., чтобы они слушали и учились и чтобы боялись Господа, Бога вашего, и старались исполнять все слова закона сего"*(59).

Таким образом, пред законом по отношению к исполнению религиозных обязанностей и участию в общественных торжествах дети, воспитанные указанным выше способом в духе теократического закона, были равны со всеми другими членами теократического государства. И замечательно, что здесь не полагается различия в правах по полу: как сыновья, так и дочери одинаково полноправны пред законом. Равноправность полов простирается и в другие области, где наиболее сильно влияние теократического начала, как, напр., в праздновании субботы. Покой одинаково предписывается всем - без различия, между прочим, и пола: "Шесть дней работай, и делай в них всякие дела свои; а день седьмый суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя..."*(60) Но равноправность полов не проведена с такою полнотою в других отношениях, и чем дальше эти отношения от прямого действия теократического начала, чем глубже они входят в область собственно домашнюю, тем равенство больше терпит ограничения - в отношении к женскому полу. Такое явление имеет место в правовых отношениях как братьев между собою, так и братьев с сестрами.

Неравенство в семейных отношениях братьев и сестер заявляет себя, главным образом, в правах наследования, и потому мы рассмотрим его преимущественно в этом отношении.

Обыкновенный порядок наследования по Моисееву праву состоял в том, что наследство переходило в руки детей мужского пола, к сыновьям. Если не было сыновей, им пользовались дочери. Вот как закон выражает порядок наследования: "если кто умрет, не имея у себя сына, то передавайте удел дочери его. Если же нет у него дочери, передавайте удел его братьям его. Если же нет у него братьев, отдайте удел его братьям отца его"*(61) и т.д. В данном случае для нас важно то, как законодатель определяет по отношению к наследству права различных полов. А это определение, как видно, решительно клонится в пользу мужского пола, в пользу сыновей, так как существование последних лишает дочерей права на наследство. Но закон, прежде всего, и между самими сыновьями определяет разную степень права на наследство, так что "первородному" сыну он определяет двойную долю в наследстве*(62). Право первородства очень древне и Моисеевым законодательством было усвоено из древнего обычного права с сообщением ему более строгих юридических определений. Первородный сын и кроме двойной части в наследстве имел большие преимущества пред своими братьями, и даже как бы некоторое господство над ними, которое особенно получало свое значение по смерти отца: тогда первородный становился полным главою семейства и принимал на себя все обязанности и права его. Отсюда первородство и было так дорого в глазах еврейского народа и считалось как бы священным, так что запятнавший себя неуважением к отцовскому ложу Рувим был лишен права первородства*(63). Другие сыновья были равны между собой и в наследстве пользовались равною частью. Хотя в законе прямо не указывается такого равенства братьев между собою, но ввиду того, что закон не делает различия в преимуществах одного брата над другим, такое предположение не имеет ничего против себя. Другое дело - дочери: они при братьях не имели части в наследстве. В этом отношении Моисеево законодательство как будто не возвышается над другими законодательствами древнего мира, вообще смотревшими на женщину как на низшее существо и потому не дававшими ей прав, равных с мужчиною, как это было, напр., у индийцев, китайцев, афинян*(64) и др., где дочери даже совершенно лишались прав на наследство. Но такое заключение было бы несправедливо, особенно если принять во внимание общее правовое положение женщины по законодательству Моисея, а не частности, иногда в силу известных исторических условий не вполне выражающие дух закона. А такова именно частность и в данном случае. До Моисея порядок наследования определялся обычным правом, и он настолько окреп в практике, настолько проник в сознание народа, что законодатель, по-видимому, не решался вовсе касаться его в своем законодательстве (по крайней мере так можно заключать из непонятного иначе молчания о праве наследования, столь важном в семейных отношениях), и только неожиданно выдвинувшийся случай с дочерьми Салпаада, представившими просьбу о даровании им самостоятельного удела для сохранения имени их отца Салпаада, не оставившего после себя сына*(65), дал законодателю повод точнее, юридически определить порядок наследования, не вводя, однако же, в него ничего нового, а утверждая лишь существовавший порядок*(66). Мы не раз еще будем иметь случай видеть со стороны законодательства уступку древнему обычному праву, но увидим также, что законодатель при этом принимал все меры к тому, чтобы дать возможность проникнуть в этот порядок вещей новым началам и незаметно преобразовать его в духе нового законодательства. В данном случае подобное же обновляющее отношение к древнему обычному праву представляется в том обстоятельстве, что законодатель древний закон наследования дочерей после сыновей связал с сохранением имени отца от исчезновения*(67). По внешности это обстоятельство не изменяло древнего правового обычая: порядок наследования оставался тот же самый, сестры не наследовали при братьях и наследовали только при отсутствии братьев; но оно давало возможность проникнуть новым началам и тем мало-помалу могло совершенно преобразовать древнее право обычая в новое право разума и идеи равенства полов. Если, по закону Моисея, право наследования (недвижимого земельного владения) имеет главною целью сохранять от исчезновения имя отца, то этим самым дается возможность при известных обстоятельствах пользоваться наследством и сестрам при братьях. Так, при физической или нравственной неспособности сына к сохранению имени отца, естественно, право наследования родового участка по этому закону могло, да и должно было переходить к дочерям, обладавшим и нравственными и физическими способностями. А раз дана возможность сестрам пользоваться наследством при братьях, дальнейшая практика, под влиянием родительской и братской любви, не замедлит исключительные случаи возвести на степень обыкновенного правила. Трудно с определенностью утверждать, что именно таково было постепенное развитие идеи равенства (в наследстве) сестер с братьями, - но, во всяком случае, последующая история еврейского народа представляет нам несколько примеров, в которых наследование сестер при братьях, немыслимое прежде, представляется как бы обыкновенным явлением, как бы правилом. Вот несколько фактов. Богатый Верзеллий, имевший возможность продолжительное время содержать войско Давида, имел сына, как это видно из 2 Цар. XIX, 35-41; несмотря на это, мы видим, что он и дочь свою сделал наследницей, которая к тому же вышла в замужество за человека из другого колена. В Неем. VII, 63 ст. генеалогия одной священнической семьи низводится к Верзеллию Галаадитянину*(68), что обыкновенно бывает только в таком случае, если от предков было получено наследство, и текст выразительно поясняет это: "из священников сыновья Верзеллия, который взял жену из дочерей Верзеллия Галаадитянина, и стал называться их именем". Дело, очевидно, не иначе было, как так, что человек вступил в семейство старого Верзеллия Галаадитянина, принял его имя и записался его сыном, что ясно предполагает, что он и наследовал ему (при посредстве взятой им в замужество дочери-наследницы). Другой случай. Махир из колена Манассиина имел сына по имени Галаада, но у него, как видно из 1 Пар. II, 21, была также и дочь, которая вышла замуж за Есрома из колена Иудина. От этого брака родился Сегув, у которого был сын Иаир (ст. 22). Но этот Иаир причисляется не к колену Иудину, как бы того требовало происхождение его отца, но по стороне матери к колену Манассиину и у Моисея называется - Иаир сын Манассии*(69). Он, следовательно, по матери-наследнице стал числиться в колене Манассиине. Халев дал своей дочери Аксе, при выходе ее замуж, не только большое поле (землю полуденную), но, кроме того, дал ей и так называемые верхние и нижние источники*(70), но из 1 Паралип. II, 18 ст. видно, что у Халева были и сыновья. Иов дал наследство своим дочерям вместе со своими сыновьями*(71). К подобной же мысли приводит и то обстоятельство, что в родовых списках рядом с сыновьями-наследниками упоминается и дочь*(72). Это явление можно объяснить только тем, что и дочь наследовала вместе с сыновьями*(73). Определяя общий смысл приведенных фактов, Михаэлис говорит: "Те, которые женились на наследнице, должны были переходить в род своего тестя и записываться ему в сыновья. Только в таком случае и можно было воспользоваться наследством, потому что оно давалось дочери с тою целью, чтобы имя отца ее не изгладилось из родовых таблиц; следовательно, сыновья, рожденные от этого брака, должны были числиться под именем деда с материнской стороны"*(74).