Александр Лопухин – Законодательство Моисея (страница 28)

Таковы закон о долговых обязательствах и условия исполнения его в отношении к израильтянину в области социально-экономических порядков Моисеева государства. Другой характер принимает закон в отношении к иноземцу. Вслед за запрещением отдавать капитал в рост израильтянину, закон прибавляет: "Иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост"*(366). При первом взгляде на такое различие в законе по отношению к израильтянину и иноземцу - различие, клонящееся в пользу первого и в ущерб последнего, - можно усмотреть в этом узконациональную исключительность закона, исключающего всякого неизраильтянина из пользования выгодами национального израильского учреждения. Но такой взгляд не вполне основателен. Правда, исключительности в законе нельзя вполне отрицать: она по необходимости является уже вследствие того, что Иегова царство свое, с его особенными началами, учредил только среди и для сынов израилевых; но в данном случае различие в законе о долгах, делаемое законодателем по отношению к иноземцу, вызывается не национальным себялюбием, преобладавшим у всех народов древнего мира, а естественными особенностями условий, в которые поставляются долговые обязательства по отношению к иноземцу. Здесь долговые обязательства выходят из области социально-экономического строя Моисеева государства, давшего им рассмотренную нами характеристическую особенность, и вступают в область обыкновенных экономических условий, а вследствие этого опять получают законную силу те условия справедливости взимания процентов, которые потеряли ее благодаря особенностям социально-экономического строя в Моисеевом государстве. Так, отдавая свой капитал иноземцу, например богатому негоцианту из Тира или Сидона (ведь в большинстве случаев только таковые могли отправляться за займом за границу), заимодавец подвергал целость его значительной опасности, во всяком случае, гораздо более значительной, чем как отдавая его внутри страны под верное обеспечение. Отсюда справедливость требует вознаграждения за риск. В данном случае получает силу и второе условие, требующее взимания процентов. Если богатый спекулянт из Сидона на занятые у израильтянина 10 талантов серебра ловким оборотом приобрел еще столько же, то таким приобретением он обязан никому иному, как израильтянину, так как без его одолжения вся ловкость и изворотливость спекулянта были бы напрасны*(367). Будет ли несправедливо, если он вознаградит израильтянина за одолжение? Конечно, нет. Свое обыкновенное значение получает, наконец, и третье условие справедливости взимания процентов в отношении к иноземцу. Правда, капитал, находясь у владельца, мог и не принести ему лично выгоды, как это было показано выше, но в данном случае получает особенное значение общественный государственный интерес. Если капитал и не находил выгодного употребления лично для владетеля его, то, во всяком случае, он мог всегда найти выгодное для общества или государства употребление в виде ссуды бедным членам общества для поправки их материальных обстоятельств. Да и помимо этого запасный капитал в государстве всегда полезен, так как он всегда мог служить гарантией против общественных бедствий голода и пр. Поэтому вывоз капитала за границу для государства составляет если не прямой, то косвенный ущерб, за который оно имеет право получить вознаграждение, в данном случае в форме процентов в личное пользование владельца капитала. Мы предполагаем случай, когда капитала не находил выгодного употребления в стране лично для владельца его; если же он находил такое употребление, то справедливость взимания процентов с иноземца бесспорна.

Разница в законе о долговых обязательствах в отношении израильтянина и иноземца достаточно оправдывается и разностью мотивов и целей заключения долговых обязательств тем и другим. В то время как иноземец, богатый негоциант из Тира или Сидона, занимал капитал для торговых целей, в видах смелой спекуляции и, может быть, легкой наживы, для накопления к богатствам новых богатств, израильтянин занимал только по нужде, в видах поправления своих плохих экономических обстоятельств, как это предполагает закон, называя всегда должника "бедным братом", "нищим братом", "бедным из народа" и пр.*(368) Отсюда понятен нравственно-социальный мотив, требующий разницы в законе. Если для первого заем был делом жажды приобретения, а для последнего делом необходимости, то и взимание процентов для первого не составляет тяжести, между тем как "для последнего оно было бы невыносимым бременем. Что законодатель имел в виду эту разницу в положении заключающих заем, видно из того, что тот же иноземец, но живущий в Палестине, следовательно, в области социально-экономических условий теократического государства, пользуется в законе о долгах теми же преимуществами перед действительным иноземцем, т.е. случайно заезжающим в страну, какие предоставлены израильтянам. "Если брат твой обеднеет и придет в упадок у тебя, то поддержи его, пришлец ли он, или поселенец, чтобы жил он с тобою. Не бери с него роста и прибыли"*(369). В силу той же разницы в положении занимающих законодатель, предоставляя заключение займа иноземцем доброму, свободному соглашению его с заимодавцем, считает нужным в деле заключения займа бедным израильтянином или пришлецом присовокупить особенное нравственное увещание к богатым, чтобы они не отказывали в просьбе о займе. "Не ожесточи сердца твоего, - обращается законодатель к богатым, - и не сожми руки твоей пред нищим братом твоим. Но открой ему руку свою и дай ему взаймы, смотря по его нужде, в чем он нуждается"*(370).

Заем обеспечивался залогом. Система залогов в Моисеевом законодательстве имеет широкое развитие, хотя происхождением своим обязана правовым обычаям народа. Законодатель только регулирует установленную обычаем систему залогов, устраняя из нее те ненормальности, которые тяжелым бременем ложились на должника и поощряли алчность кредитора. Ненормальности эти могли состоять в том, что алчный заимодавец, пользуясь безвыходностью положения бедняка, просящего у него взаймы, мог захватить в залог или ценные вещи (если были таковые), стоимостью много раз превосходящие долг, с целью, в случае неустойки должника, воспользоваться ими, или же предметы первой необходимости, лишение которых делает жизнь бедняка еще безотраднее. Поэтому законодатель предписывает некоторые ограничения относительно брания залогов. Так, кредитор не имеет права сам входить в дом, чтобы взять залог, а должен был ждать на улице, пока ему вынесет залог сам занявший. "Если ты ближнему своему дашь что-нибудь взаймы, то не ходи к нему в дом, чтобы взять у него залог; постой на улице, а тот, которому ты дал взаймы, вынесет тебе залог свой на улицу"*(371). Практическая важность этого узаконения заключается в том, что оно защищало должника от наглой жадности заимодавца, который, войдя в дом, пользуясь безвыходностью положения должника, мог захватить самую лучшую, попавшуюся ему на глаза, вещь в доме и взять ее вместо условленного залога, или же даже вместе с залогом в качестве благодарности за одолжение, не встречая сильного протеста со стороны стесненного обстоятельствами бедняка. "Если возьмешь в залог одежду ближнего твоего, до захождения солнца возврати ее. Ибо она есть единственный покров; она одеяние тела его: в чем будет он спать?"*(372) Здесь, очевидно, ограничивается право брать в залог у бедняка вещи первой необходимости, - в данном случае верхнюю одежду, как это видно из другой редакции этого закона во Второз. XXIV, 12 и 13 ст. Чтобы понять значение этого закона, "нужно принять во внимание, - говорит Зальшюц, - что одежда (верхняя) на востоке еще и теперь часто состоит из простого, четырехугольного куска материи, который служит вместе и одеялом ночью, защищая спящего на открытом воздухе от ночных, очень значительных холодов и внезапно появляющихся с Ливана холодных порывистых ветров, легко причиняющих смертельную простуду"*(373). Эту одежду днем не носили, так как благодаря ее значительной тяжести и неудобству покроя в ней неудобно было ходить, а тем более работать; поэтому должник легко мог отдать ее в залог на день*(374), но не мог обойтись без нее на ночь. Еще более ограничивается право брать залог от вдовы. "У вдовы не бери одежды в залог"*(375), - категорически заявляет закон, абсолютно запрещая брать в залог одежду у беспомощной вдовы. Такое же абсолютное запрещение простирается на предметы первой необходимости. Так, напр., запрещается брать в залог ручную мельницу, служившую в древности, не знавшей больших механических мельниц, необходимою принадлежностью каждого домохозяина, удовлетворявшею потребности приготовления дневной пищи. "Никто не должен брать в залог верхнего и нижнего жернова*(376), ибо таковой берет в залог душу"*(377), - прибавляет законодатель, указывая тем на тяжесть лишения для должника предмета первой необходимости в хозяйстве, в жизни. Михаэлис справедливо предполагает*(378), что это узаконение, конкретно выраженное на примере ручной мельницы, распространяется и на другие предметы первой необходимости в хозяйстве, как, напр., земледельческие орудия, рабочие животные и т.п., хотя законодатель прямо и не говорит об этом*(379).