Александр Лопухин – Законодательство Моисея (страница 21)

II

Система субботних годов имеет величайшее теократически-экономическое значение в системе Моисеева законодательства. Основываясь на общем значении в ветхозаветном мировоззрении "субботы", как дня покоя от деятельности в воспоминание завершения творческой деятельности Иеговы и как дня засвидетельствования "доброты" творения, система субботних годов имела своим высшим назначением служить периодически правильным пунктом возвращения социальных отношений, в своем развитии уклонившихся от нормы, в их первоначальное состояние. Она, так сказать, призвана была служить возрождающею силой, приводящей расстроившиеся человеческие отношения в ту норму, в которой они были поставлены при первоначальном установлении их и от которой они уклонились под влиянием естественно-исторических условий. Эта система беспримерна во всемирной истории и учреждение ее возможно было только в теократическом государстве, где теократический принцип, принцип высшей идеи справедливости, господствовал над принципами греховных, естественно-исторических условий, всецело подавлявших развитие остального, внезаветного человечества. Система субботних годов состояла из двойной градации, которая, начинаясь седьмым годом, оканчивалась пятидесятым, завершавшим собой седмицу седьмых годов (7 x 7) и служившим разделительным пунктом, после которого начиналась новая седмица седьмых годов. Каждый седьмой год носит название "субботнего года", и каждый пятидесятый - название "юбилейного года".

Главное постановление Моисеева законодательства относительно субботнего года есть требование покоя для земли. "Земля должна покоиться в субботу Господню. Шесть лет засевай поле твое и шесть лет обрезывай виноградник твой и собирай произведения их; а в седьмый год да будет суббота покоя земли, суббота Господня; поля твоего не засевай, и виноградника твоего не обрезывай"*(274). Теократический смысл этого закона указан выше: он определяется общим значением субботы, и по отношению к земле выражается в восстановлении той цельности, той девственности (если так можно выразиться), какую она имела при творении (по отношению к евреям при распределении земли), но которой она лишилась в продолжение обработки и истощения ее. Но с теократическим значением субботнего года связывалось много и других его значений, имевших социально-экономический характер. Так, "покой земли", повторяясь периодически, в агрономическом отношении имел значение пара, удобрения земли. Удобрение почвы (в собственном смысле) в древности было неизвестно. Поэтому оставление земли в покое, при значительном развитии скотоводства, доставлявшего естественный материал для удобрения почвы (так как стада целый этот год постоянно могли оставаться на полях), служило лучшим средством восстановления истощенной растительной силы земли. Еще важнее и характеристичнее в отношении к общему воззрению Моисеева законодательства на землю и собственность другой закон о субботнем годе, или, точнее говоря, дополнение первого закона о покое земли. Запретив в седьмой год обработку земли и посева на ней, закон продолжает: "Что само вырастет на жатве твоей, не сжинай, и гроздов с необрезанных лоз твоих не снимай: да будет это год покоя земли. И будет это в продолжение субботы земли всем вам в пищу, тебе и рабу твоему, и рабе твоей, и наемнику твоему, и поселенцу твоему, поселившемуся у тебя; и скоту твоему, и зверям, которые на земле твоей, да будут все произведения ее в пищу"*(275). Этим законом все произведения земли, выросшие*(276) без искусственного ухода за ней, предоставляются в общее пользование - всем, которые только нуждаются в них, даже те, которые в обычное время, ограничиваемые условиями права собственности, не имеют права воспользоваться ими без дозволения владетеля или собственника. Теократическое значение этого закона состоит в том, что им как бы восстановлялся тот период человеческой жизни, когда люди, не испорченные еще грехом и не зараженные узкоэгоистическими инстинктами, обособляющими человека в сферу личных интересов, часто затемняющих даже сознание общечеловеческого братства, не поделенные еще на классы по роду и состоянию, жили общею жизнью и пользовались благами природы на правах полного равенства. Из такого теократического значения этого закона понятно и его социальное значение. Предоставляя частную собственность в общее пользование, закон достигал этим двоякой пользы - в социально-экономическом и социально-нравственном отношении. Естественно-исторические условия, как они ни подавлялись и как их действие ни регулировалось теократическим принципом, быстро вели к неравномерному распределению материальных благ и мало-помалу приводили к обособлению богатых от бедных, производили социально-экономическое неравенство со всеми его бедствиями. Рассматриваемый закон сглаживал в известной степени образовавшееся неравенство. Уничтожая на целый год право исключительного пользования плодами земли со стороны собственников и предоставляя пользование ими всем нуждающимся в них, делая их общим достоянием, закон тем самым лишал богатых собственников возможности в продолжение целого года накоплять богатства к богатствам (что, конечно, для них, пользующихся значительным количеством рабочих рук и земельных участков, было несравненно удобнее и легче, чем для бедняков). А между тем бедные и все обездоленные в суровой житейской борьбе, лишившиеся своих поземельных участков, будучи вынуждены продать их богатым, теперь могли свободно пользоваться произведениями всех нив и виноградников. Эта мысль ясно выражена в другой форме того же закона: "В седьмый год оставляй землю в покое, чтобы питались убогие из народа твоего, а остатками после них, - прибавляет закон, - питались звери полевые", как известно, тоже часто лишающиеся, благодаря алчности человека, необходимой, назначенной им природой, пищи. "Так же поступай с виноградником твоим и с маслиною твоею"*(277). В социально-нравственном отношении этот закон имел то благодетельное влияние, что предоставление плодов в общее пользование способствовало поддержанию и возбуждению сознания братства людей, часто затемняющегося развившимся неравенством по положению и состоянию, и препятствовало сильному развитию узкого, своекорыстного себялюбия, уединяющего человека от всех благородных порывов человеколюбия в сферу личных интересов.

Таково теократическое и социальное значение рассматриваемого нами закона о субботнем годе. Но спрашивается: не могло ли происходить от этого закона, запрещающего в седьмой год обработку земли и посев хлеба*(278), экономических затруднений? Другими словами: могла ли палестинская почва без обработки и посева производить столько продуктов, чтобы их достаточно было для прокормления народа? Это серьезный вопрос, и многие исследователи останавливались на нем. Для нас он имеет тем большее значение, что указанная выше теория социального значения закона о субботнем годе получает всю свою силу только при положительном ответе на вопрос, т.е. что палестинская почва могла достаточно производить продуктов без обработки земли и посева.

Михаэлис, для избежания представляющихся законом затруднений, построил целую теорию, по которой закон о субботнем годе будто бы имел народовоспитательное значение, имевшее целью приучить народ к сбережению на случай голодного года. "Рассматривание затруднений (могущих произойти от закона о покое земли), - говорит Михаэлис, - навело меня на мысль, что это очень мудрый закон и имел целью сбережение, запас хлеба, чтобы обезопасить народ на случай голода. Великую пользу сбережения хлеба Моисей мог знать из Египта, где Иосиф представил пример подобного сбережения, которому, по всей вероятности, в продолжение многих столетий подражали египтяне. Отсюда довольно вероятно, что он эту спасительную меру - сбережение, старался ввести и в своем народе"*(279). Для подтверждения своей мысли Михаэлис "не может освободиться от предположения", что текст, в котором Иегова обещает послать благословение народу в шестым год*(280), читался не: в шестым год, а в шесть лет*(281). Этой же мысли в общем ее виде отчасти держится и Зальшюц. "Хотя изменения текста, - говорит он, - предлагаемого Михаэлисом, нельзя принять, однако ж из текста можно вывести подобный же смысл. Его нельзя понимать так, будто благословение Божие будет ниспослано только на шестой год, но так, что этот год, столь же плодоносный, как и прежние годы, только восполнит прежний запас настолько, что его достанет на три года"*(282). Такого же мнения отчасти держится Элер*(283). Не вдаваясь в подробный разбор указанных предположений о запасе от прежних лет, предположений, не мотивируемых прямым смыслом текста, и не отрицая того, что могли оставаться запасы и от прежних лет, мы обратимся к более простому решению вопроса, по которому дело объясняется на основании прямого смысла текста и историко-географических данных относительно особенностей Палестины.

Запрещая посев, закон, однако же, говорит о пользовании произведениями и плодами земли и настолько значительными, что по удовлетворении хозяев со всеми их домочадцами, рабочими, скотом и по удовлетворении бедных и поселенцев, очевидно не имеющих своих полей и, значит, имеющих право пользоваться плодами с тех же полей имущих собственников, предполагает еще остатки*(284), которые предоставляются в пищу зверям полевым. Ясно, что закон предполагает хороший урожай без посева, - и историко-географические данные вполне подтверждают это предположение. Известно, что библейские, классические и вообще древние писатели, писавшие о Палестине, единогласно, за исключением Страбона, мало знавшего Палестину, с восхищением отзываются о ее климатических условиях и необыкновенном плодородии. Это, по выражению Иеговы, "страна, где течет молоко и мед"*(285), "краса всех земель"*(286), "земля, по описанию Моисея, добрая, где пшеница, ячмень, виноградные лозы, смоковницы и гранатовые деревья, масличные деревья и мед, земля, в которой народ без скудости будет есть хлеб и ни в чем не будет иметь недостатка"*(287). Такими же красками изображают плодородие Палестины Тацит*(288), Аммиан Марцелин*(289), Иосиф Флавий*(290), Иустин Философ*(291) и др. Такие свидетельства древних подтверждаются и новейшими исследователями и путешественниками. Так, Грец замечает: "Правда, земля, которая некогда текла молоком и медом, изменилась, - взгляд повсюду видит опустошение. Но и теперь там, где только человеческая рука обрабатывает почву, является необыкновенное плодородие"*(292). Если принять во внимание такую роскошь и плодородие обетованной земли, то нет ничего удивительного, что и без искусственного посева вырастали богатые нивы единственно только от случайно выпавших*(293) зерен, количество которых тем больше, чем значительнее урожай. И такое явление не беспримерно: по свидетельству Страбона*(294) в Албании от одного посева можно было собирать две или три жатвы. В Нумидии от выпавших зерен на следующее лето вырастали обыкновенные жатвы, и в Гиркании, где, собственно, не было даже правильного земледелия, хлеб родился от выпавших при жатве зерен*(295). Вероятность этого явления в Палестине еще больше, если принять во внимание закон, запрещавший дожинать ниву до края и подбирать оставшееся*(296). При таких условиях урожай мог быть значительный и без посева, не говоря уже о садах и виноградниках, могущих приносить плоды без ухода и в странах менее плодородных, чем Палестина. Но, объясняя естественным путем возможность урожая без посева, мы тем самым не исключаем здесь особенного действия "благословения Божия", которое обещано самим Иеговою на шестой год. Напротив, нам кажется, что и особенное опасение затруднений, могущих произойти от закона о покое земли, заставившее указанных нами ученых-исследователей прибегать к разным теориям и натяжкам (Михаэлис), вытекло из одностороннего, узконатуралистического взгляда на предмет, игнорирующего или даже вовсе исключающего*(297) чудесный элемент в судьбе избранного народа. Это тем более нужно сказать относительно юбилейного года, где по случаю стечения двух лет покоя земли, натуралистическая теория приходит еще в большее замешательство, но где зато тем явственнее выступает чудесный элемент.