Александр Лопухин – История христианской церкви в XIX веке. Том 1. Инославный христианский Запад (страница 15)

Накануне праздника Пасхи Бонапарт издал прокламацию, в которой он приглашал французов к участию в торжестве следующего дня, именно по случаю обнародования конкордата. «Во время революции – говорилось в этом приглашении, – вообще проникнутой любовью к свободе, вдруг возникли религиозные распри, которые были бичом для ваших семейств, питали партийный раздор и ободряли ваших врагов. Неразумная политика старалась подавить эти распри под ниспровергнутыми алтарями, под развалинами самой религии. Прекратились те благочестивые праздники, на которых граждане называли друг друга дружелюбными братскими именами и взаимно признавали себя равными, под десницей Того, Кто сотворил их всех. И умирающий был одинок в своей скорби, не слышал более того утешающего голоса, который укрепляет христиан надеждой на лучшую жизнь; Сам Бог как бы изгнан был из мира. Пример веков и разум повелели нам искать себе убежища у папы, чтобы он опять водворил мир среди общин и умиротворил сердца». Затем делалось обращение к священникам: «Вы, служители религии мира! Забудьте ваши распри, ваши домогательства – и ваши ошибки. – Граждане пусть научаются от вас, что Бог мира есть также Господь воинств, и что Он противоборствует всем тем, которые не хотят, чтобы Франция была независимой и свободной».

Наконец наступил день Пасхи (18 апреля 1802 г.), который в то же время должен был получить особое значение – вследствие официального объявления амиенского мира и конкордата. Ранним утром, когда первый консул обменивался с посланниками иностранных государств грамотами по этому мирному договору, по улицам прошла полугражданская, полувоенная процессия, причем всем объявлялось о конкордате. Около 11 часов Капрара отправился в собор Богоматери, в сопровождении архиепископов и епископов в полном их облачении, и на этот раз перед легатом был несен золотой крест. Золоченые кареты и коляски от времен Людовика XV величаво двигались к церкви, которая была наполнена дамами в самых праздничных нарядах; и в первый раз все видели при карете госпожи Бонапарт слугу в зеленой ливрее с золотыми кистями, что впоследствии сделалось цветом Наполеонидов. Первый консул следовал в церковь во главе своих верных приверженцев. По дороге это блестящее шествие встречено было массой генералов, и по мановению Бонапарта все они присоединились к шествию (хотя для этого пришлось прибегнуть к маленькой военной хитрости). Престарелый архиепископ эксский, Буазжелен, произнес торжественную речь, которая представляла собою не что иное, как панегирик генералу и первому консулу. Оратор делал сравнение между ним, Пипином и Карлом Великим. Все это было прелюдией к коронованию Бонапарта императором. Бонапарт потому именно и избрал для этой роли архиепископа эксского, что последний был оратором при коронации Людовика XVI в Реймском соборе. Вообще все обставлено было так, как будто у Франции был один только властелин, а не три консула, и одному только Бонапарту, буквально, покадили фимиамом. Когда священники спрашивали утром, не нужно ли и двум другим консулам также покадит фимиам, то Бонапарт ответил: «Нет! – такое благоухание было бы для них слишком сильным». Это явное посягательство на единодержавие, вместе с восстановлением римско-католической религии, еще более раздражило сторонников революции. Мадам Сталь в этот день заперлась в своей комнате, чтобы «не видеть этого отвратительного зрелища»; и даже многие из свиты Бонапарта были крайне недовольны. По возвращении домой первый консул сказал одному из генералов: «Не правда ли? – Сегодня все, по-видимому, совершено по древнему порядку». Тот на это ответил ему: «Да – с единственным исключением, что 2.000.000 французов умерли за свободу, и их уже опять нельзя возвратить к жизни».

После заключения конкордата Бонапарт отправил к папе письмо, в котором подписался: «Вашего святейшества наипреданнейший сын». Однако, между папой и им все еще оставался неразрешенным серьезный спорный вопрос касательно «органических членов». Рим был весьма недоволен не только самыми «членами», но еще более самым способом, как они были навязаны. В Париже появилось сочинение, в заглавии которого стояло напечатанное крупными буквами слово «Конкордат». «Органические члены» в нем были напечатаны вслед за статьями конкордата и под тем же самым числом, так что все имело вид, как будто они составляли нераздельную часть заключенного с напои конкордата. По поводу этих «членов» Консальви сказал: «Они ниспровергали почти все здание, воздвигнутое нами с столь большим трудом, превращая его в развалины. Постановления, которые делал конкордат относительно свободы церкви и культа, опять отдавались на волю галликанской юриспруденции, и церковь Франции должна была опасаться возвращения прежнего рабства». И его опасения вполне разделяли папа и папские богословы. Но ничего нельзя было поделать. Все представления, все просьбы, все угрозы оставались бесплодными; «органические члены»вошли в силу. Кроме того и вообще оказывалось чрезвычайно трудным провести постановления конкордата в жизнь и в отдельных случаях примирить взбаламученную революцией церковь с церковью монархии. Не присягавшие священники и епископы не могли забыть темного прошлого присягавших, которые в свою очередь видели в первых часто предателей дела Франции и свободы. Бежавшие епископы посылали частью из Англии, частью из Испании, Германии и Польши пастырские послания к своим прежним паствам, увещевая их не принимать нового порядка. Бонапарт пришел в ярость от этих новых возмутителей, и Талейрану пришлось действовать против них дипломатическим путем. Соглашение с Римом, впрочем, этим не было нарушено. Бонапарт послал папе составленный по его приказанию словарь китайского языка, и в одушевленных словах благочестивый папа благодарил его за то облегчение, которое этим будет доставлено миссии в Китае. Еще большую радость доставил ему первый консул подарком двух кораблей, которые были переименованы и получили названия «св. Петр» и «св. Павел». Папа был вне себя от радости, и римляне начинали мало-помалу забывать, что и в их городе когда-то революция поднимала свою голову. Пий со своей стороны оказался столь благорасположенным к Бонапарту, что назначил кардиналами четырех французских епископов, между прочим также Феша, брата Летиции Бонапарт, матери консула. 27 марта 1803 года в Тюльерийском дворце состоялось церковное торжество, при котором Летиция испытала редкую радость быть свидетельницей, как ее сын подавал кардинальскую шляпу ее брату совершенно так же, как прежде Людовик XIV подавал се великим кардиналам.

В то самое время, как происходило провозглашение конкордата, один молодой, неизвестный дотоле дворянин из Бретани, по имени Франсуа Шатобриан, издал сочинение, в котором под заглавием «Гений христианства»восхвалял красоты христианства. Сочинение это удостоилось высокой похвалы в «Монитере», но подверглось самой резкой критике со стороны вольнодумцев. Автор старается в нем ниспровергнуть Неверов, доказывая, что христианство ни нелепо, ни грубо, ни мелочно, как стали смотреть на него под влиянием Вольтера и Энциклопедии, «этой вавилонской башни в области науки и разума». Сам со скорбью и слезами придя к вере, он старался теперь довести до слез и других, изливая блеск поэзии на «красоты» веры и богопочтения. «Христианство, – заканчивает он, – совершенно; люди же несовершенны. Следовательно, христианство не может происходить от людей; оно, очевидно, произошло от Самого Бога. Если же оно от Бога, то люди не могут иначе познавать его, как только чрез Откровение. Следовательно, христианство есть религия богооткровенная»10). Это сочинение, по всему своему характеру, было более поэтическим, чем апологетическим трудом, более богатым образами, чем мыслями. Автор, видимо, был глубже проникнут произведениями классической поэзии, чем Св. Писанием. Он просто старался прикрыть бездну, отделявшую христианство от вольнодумства того времени. Поэтому и то эстетическое «пробуждение», которое он произвел, создало больше романтиков, которые могли проливать слезы умиления над красотами учения веры и богослужения, чем истинных христиан, решившихся жить жизнью самоотречения и веры. Вот почему шатобриановский взгляд на христианство нисколько не убедил Неверов, а только подал повод к спорам и распрям среди эстетиков. И это не удивительно, потому что разукрашенное эстетическими прикрасами христианство Шатобриана мало имеет общего с истинным христианством, а потому и нападения на него не касаются последнего.

Не только литература, но и искусства также были привлечены к делу прославления конкордата. Появилась картина, на которой изображался папа в тот самый момент, как он подписывает поданный ему кардиналом Консальви конкордат. Изображение это было выгравировано на меди и отпечатано в 5.000 экземпляров для распространения в народе и та же гравюра кроме того в небольших снимках была отправлена во все приходы страны, как памятник мира между Бонапартом и Римом.

Итак, мир между церковью и государством был заключен. Но насколько он был прочен? В июне 1803 года Шатобриан, которому незадолго перед тем случилось присутствовать при одном совершенном кардиналом Фешом рукоположении в Лионе, писал своему другу: «Если бы сегодня всемогущий человек отнял свою руку, то завтра философский дух времени заставил бы священников пасть под мечом – веротерпимости, и во второй раз отправил бы их в филантропические пустыни Гвианы». На столь слабых основах покоился этот мир! Но кроме того была еще и другая опасность для церкви, которой тогда еще не представлял себе Шатобриан: «всемогущий человек» мог не только «отнять руку», но эту свою руку – и возложить па церковь. Но прежде чем дело дошло до этого, сам Пий должен был оказать этому человеку величайшую услугу, какую только в состоянии был вообще сделать папа, именно придать блеск законности короне, которую захватил этот смелый воитель.