Александр Ломтев – Путешествие с ангелом. Роман в рассказах и отвлечённых рассуждениях (страница 4)
– Баушк, молочка парного нету?
– Как же нету, есть, вставайте…
И вот она – пол-литровая кружища тёплого, только что от коровки, густого молока. А там – крыльцо, уже нагретое солнцем, а там улица с тёплой мягкой пылью под босыми ногами (и цыпки на ступнях), и лес, и пруд, и чужие сады с недозрелыми яблоками (почему-то в чужих садах яблоки слаще и поспевают быстрее). А захотелось есть – бежишь в избу, отрезаешь ломоть от чёрного, бабушкиной выпечки, каравая, потом на огород, за желтоватым огурцом (мыть не надо, достаточно вытереть о штаны), и сидишь, похрустывая огурцом и наблюдая полёт ласточек, слушая чивканье воробьёв-пудиков за наличниками, или болтаешь с двоюродными братьями про фонарик, который есть «у одного знакомого» и который «берёт до Москвы»…
Бабушки Гусевы жили на выселках, у пруда. Зимой старшие сёстры брали меня с собой «к бабушкам Гусевым на сказки». «Сказки» были про Иисуса, про Боженьку (долгое время я думал, что Боженька – она), про рай и ад. Горела керосиновая лампа, мерцали в углу иконные лики, потрескивали поленья в печи-голландке, десяток ребятишек лакомились нехитрым гостинцем – калёные орешки и семечки, сушёные яблоки, какое-нибудь печево, а бабушки сплетали и сплетали в замысловатое кружево старинные непонятные слова. Я слушал, жевал вкуснющие орехи, ничего не понимал, но слушал и слушал…
Бабушки Гусевы не ходили на выборы. Ранним утром в этот день они собирали узелки с провизией и уходили в лес, поскольку очень боялись участкового милиционера, который как-то напугал их тем, что силой погонит на избирательный участок.
В лесу они шли на святое место (одни говорили, что там расстреляли монашек Дивеевского монастыря, другие – что дезертиров) и весь день усердно молились.
Старшая бабушка была знахаркой. К зиме все сени и чердак их избы увешаны были травяными вениками и связками кореньев. Тёмными вечерами на печке старшие братья пугали младших, рассказывая, что бабки – колдуют. Младшая бабушка была на подхвате.
Однажды старшая бабушка уехала по делам в райцентр, а в это время к ним пришел за помощью тракторист – болит живот, нету мо́чи, а таблетки фельдшерицы не помогают! Младшая бабушка, нисколько не задумавшись, решила ему поставить банки. Уложила на лавку и, не найдя медицинских баночек, решила, что сойдут и обычные – литровые. Сначала мужик ещё терпел, но, когда фиолетовые пузыри на его животе вздулись с кулак, он заорал благим матом и заметался по горнице, сшибая банки об углы. А потом бежал по слободе, мелькая пёстрым, как у леопарда, животом.
Скандал замяла старшая бабушка. Она смазала трактористу пострадавшие места каким-то снадобьем, а от боли в животе дала настойку. Через день тракторист уже сам смеялся над своим злоключением. Младшая бабушка уж больше не бралась за лечение…
Про бабушек Гусевых рассказывали замечательную легенду.
Посчитав, что жить ей осталось недолго, старшая бабушка заказала себе гроб. Деревенский плотник выполнил заказ и привёз изделие в избу. Гроб, по оценке бабушек и приглашённых по этому случаю подружек, был хорош – «как огурчик».
Плотник, удовлетворённый деньгами и стаканом самогонки на травах, ушёл домой, а гроб старушечьим собранием было решено опробовать. Старшую бабушку обрядили, как полагается в таких скорбных случаях, и она забралась в домовину…
А надо сказать, что раз в полгода в село из Сарова приезжал фотограф-калымщик. Фотографировал желающих, а потом привозил фотографии. Одна из старушек и предложила: а вот бы позвать фотографа, да и сфотографировать будущую покойницу – вот она сама и увидит, как хорошо она будет выглядеть на похоронах! Все согласились, и, пока старшую бабушку прихорашивали в гробу, младшая сбегала за фотографом.
Как только фотограф вошёл, старшая бабушка замерла. Фотограф привычно пощёлкал аппаратом, спросил, сколько нужно снимков, и объявил:
– Привезу через неделю. Давайте червонец.
И тут старшая бабушка открыла глаза и строго спросила:
– Эт что ж так дорого? В прошлом годе пять платили!
Фотограф упал в обморок, и только с полведра колодезной воды привели его в чувство. Он молча схватил фотоаппарат, выбежал из дома и, говорят, в Пузе больше не показывался…
Было ли это на самом деле или нет – не знаю. Но одна история с участием старшей бабушки произошла со мной лично, и, стало быть, была точно.
Я объелся малины и одновременно перегрелся на солнце (целый день читал книгу в малиннике у дяди). Поднялась температура, открылась рвота, страшно заболела голова. Фельдшерица, как назло, уехала. Дед кинулся было искать машину, чтобы везти меня в райцентр, но бабка предложила сначала сводить меня к бабушке Гусевой. Я уж был сознательным подростком, правоверным пионером и в здоровом виде ни за что бы не пошёл. А тут сил сопротивляться не было, я был приведён к знахарке и усажен на стул.
Горела лампада, поблёскивали окладами иконы, бабушка Гусева плескала мне в лицо водой из желтоватого стакана и что-то шептала, шептала, шептала…
Я вымученно, но всё же стараясь быть ироничным, снисходительно ухмылялся и размышлял о том, как у нас в деревне всё-таки ещё тёмен народ!
– Ну, ладно, идите! – вдруг сказала бабушка Гусева и чуть не вытолкала нас с бабушкой на крыльцо. В суматохе она сунула мне в ладони горсть орехов и сказала:
– Что ж ты к нам совсем перестал ходить? – и, пока я мялся, придумывая вежливую ложь, улыбнулась: – Большой стал, стесняешься…
Мы сошли с крыльца, и я остолбенел: боли не было! Абсолютно! Только лёгкая усталость. Дома померили температуру – нормально!
Ночью я лежал без сна и пытался вспомнить, что же она там шептала, бабушка Гусева, какие там разволшебные слова?..
Уже значительно позже, когда я работал в сельской районной газете, совсем старенькая бабушка Гусева сказала мне:
– Ты мальчик добрый, скажу тебе тот заговор, помнишь?..
Слова заговора «от болей в голове, в зубах и животе» я натвердо помню и сейчас…
Дом был одноэтажный, невысокий, но какой-то объёмный, кубастый. Перед домом развесил ветви старый, корявый грецкий орех. Под орехом уютно примостился круглый стол с красивой мраморной столешницей, в центре которой в мраморном углублении цвели незабудки. Вкруг стола – столетние скамейки. Было Первое мая. Мы маршировали в потешной демонстрации перед трибуной – большим крыльцом-верандой, выкрикивали дурацкие лозунги и радовались жизни.
– Да здравствует Первое мая – самое первое мая в мире! – кричал с «трибуны» командир.
– Ура-а-а! – подхватывали мы нестройно, но громко.
– Ура-а-а, – вежливо, вполголоса, тянули из-под ореха хозяева дома – грузины.
– Гав-гав-гав! – неодобрительно тявкала из-под крыльца собака.
– Да здравствует дружба русского и грузинского народов! – хитро поглядывая на хозяев, выкрикнул командир. – Ура!
– Ура-а-а! – дружно подхватили из-под ореха седые, но крепкие и широкоплечие виноградари.
– Ура-а-а! – до хрипа в горле орали мы.
– Гав-гав-гав! – включалась под крыльцом собака.
Где-то вверху громыхнуло, с гор полыхнуло ледяным ветром. Мгновенно потемнело, и на дом, на орех, на красивый стол под орехом полоснуло ливнем. Рыча и гикая, мы ринулись в дом, и хозяева-грузины, смеясь как дети, затопали по крыльцу вслед за нами. В доме нас уже ждал накрытый невидимыми женщинами праздничный стол. И какой стол! Какая-то неведомая скатерть-самобранка развернула на потемневших от времени досках все свои яства: мясо, дразнящее аппетитной поджаристой корочкой, овощи, зелень, пахнущая утренней росой, лугом и какими-то неведомыми джунглями, сочные фрукты (откуда в мае?!). В изящных жёлто-коричневых кувшинах взбулькивало при малейшем прикосновении знаменитое кахетинское вино…
Дождевые струи звенели оконными стёклами, гремел гром, шумела где-то рядом непоседливая Алазани, и уже не верилось, что всего полдня назад мы неслись по этой реке сквозь пороги и коряги, и командир орал, срывая голос: «Табань!» Порог исхлестал нас водой, унёс весло и продырявил днище, залив одежду и палатки. Но ночевать на берегу этой ночью нам не придётся: к берегу подошли молчаливые люди с прибрежного виноградника и, молча взяв наши вещи, привели нас к этому дому.
Вино разогрело кровь, развеселило.
– Хочу лобио! – сказала Ирина.
Хозяева недоуменно переглянулись. Она хочет лобио?! Огромный Али, смущённо моргая редкими ресницами, принёс из кладовой фасоли в полиэтиленовом мешочке.
– Приготовить?
Ирина заливисто рассмеялась:
– А я думала, что лобио – это такие длинные булки!
– Не-ет! Это лаваши. Хлеб! – восторженно завопил Али. Он смеялся и не мог остановиться. – Ошибка! Лаваши – хлеб! Лобио – фасоль!..
– А тосты? Как же тосты? – крикнул Игорь. Игорь – знаток и любитель обстоятельных застолий.
– Нужен… это… главный за столом, – поднявшись, сказал высокий, худой и очень жилистый старик по имени Гогия.
– Тамада! – догадался Игорь. Игорь – знаток застольных обычаев всех народов во все времена.
– Правильно, тамада! – рявкнул Али.
– Гав-гав-гав! – отозвалась из-под крыльца собака.
– Гра-ах! – трахнуло молнией за окном.
– Дзин-н-нь! – отозвались на столе кувшины.
Пахло сухой овечьей шерстью, пахло столетним деревом, тянуло из дверей снеговым ветром с горной гряды и фиалками с ближних склонов. И все это обволакивал запах терпкого красного вина и грустная, «на заказ» песня про мёртвую девочку Сулико.