Александр Ломтев – Путешествие с ангелом. Роман в рассказах и отвлечённых рассуждениях (страница 3)
Путешествовать с ангелом за плечами не легче – хоть во времени, хоть в пространстве. Потому что не можешь иногда что-то сделать, а иногда не можешь что-то не сделать. Потому что ангел хранит тебя, но и ты должен хранить своего ангела…
Паломница
Автобус притормозил на повороте; она, покряхтывая от стреляющей боли в ногах, сошла на ледяную обочину и осмотрелась. Увидела указатель с надписью «Источник» и побрела туда, куда указывала стрелка.
Дорога оказалась ровной, укатанной, идти было довольно легко, и, если бы не боль в отёкших ногах, ходьба эта доставила бы ей удовольствие. Остался позади посёлок, по бокам потянулся лесок, а мысли в голове приняли привычное направление. Ей немного за сорок, но любой встретивший её на этой дороге сказал бы о ней «старуха». И что самое невыносимое, старухой она чувствовала себя и в душе. Глупым рефреном звучала в мозгу строчка «я чужая на этом празднике жизни…». И когда мимо, взвивая снежную пыль, пронеслась, поблёскивая тёмными стёклами, машина, душа её наполнилась привычной злобой: вот они, короли жизни, – удачливые, жирненькие, наглые человечки! Сволочи! Никогда не остановятся, не подвезут, не помогут. Умирать будешь на дороге – не заметят…
Она почувствовала, как забилось сердце и кровь прилила к голове. Пришлось остановиться и перевести дух. Эти приступы тёмной злобы на людей, на жизнь, на постоянную несправедливость всё чаще накатывали на неё, и она понимала, что это плохо, но сил бороться не было. Да и была в этом какая-то непонятная сладость, утешение, оправдание… Даже когда, поддавшись уговорам подруги, отправилась она к Серафиму, впервые за десять лет оставив Москву, злоба иногда подкатывала к сердцу. Куда ты попёрлась! Ладно бы, истинно верующая была, ладно бы, самой захотелось. С больными ногами по поездам да автостанциям. На сухомятке… Да ладно уж, заставишь тебя, если сама не захочешь… А стукнуло сердечко-то, когда к Серафимовым мощам приложилась. Стукнуло…
Дорога обогнула ещё один посёлок, от которого через редколесье тянуло печным дымком и навозцем, вывела из перелеска, и впереди показалось открытое пространство, а дальше – берег реки и тёмная полоса леса над ним. Идти осталось всего ничего.
Она остановилась и долго смотрела на открытое пространство. Десять лет назад она захохотала бы, вздумай кто-нибудь в её родном проклятом НИИ предсказать ей, что она вот так, согбенной паломницей, пойдёт к мощам какого-то святого, а потом ещё и к источнику – купаться зимой! Ах, жизнь! Что ты делаешь…
У берега реки дорога заканчивалась большой расчищенной автостоянкой. От неё змеилась тропинка. К деревянной сказочной избушке, к большой, в деревянном окладе, иконе Серафима, к игрушечной часовенке, к роднику в бревенчатом колодце и купальням. Чёрная вода масляно поблёскивала в белых снежных берегах, и жутковато было думать, что сейчас придётся в неё окунуться…
У тропинки стояло двое коренастых, круглолицых парней. В тёплых полушубках, в солдатских высоких ботинках, румяные, с реденькими русыми бородками и хитроватыми глазками. Они улыбались, притоптывали на морозце и, как только она подошла, затянули:
– Под-а-ай Христа ради…
Чёрная волна нахлынула на сердце, и она заскрипела зубами, проходя мимо и сдерживаясь, чтобы злоба не выхлеснулась в ругательства. Лбы здоровые! Да на вас пахать можно, а вы у больной старухи милостыню выпрашиваете, сволочи! Вон рожи-то сытые как на морозе разрумянились блинами, шакалы!
Она, зажмурив глаза, миновала нищих, но что-то заставило её обернуться, и она едва не задохнулась от возмущения: парни достали из сумки большие румяные пироги с мясом и начали их аппетитно уплетать. Запах мяса и лука – вот что заставило её оглянуться. Парни, поймав её горящий взгляд, смутились, спрятали пироги за спину и отвернулись…
Оставшись в одной ночной рубашке и поджимая пальцы на враз озябших ногах, она вспоминала, что нужно сделать и как, и всё никак не решалась коснуться этой чёрной страшной воды.
В ту секунду, как вода сомкнулась над её головой, белая молния ударила где-то между веками и глазным яблоком. Дыхание остановилось, и остановилось сердце, и она поняла, что значит «обожгло холодом». И ничего не осталось в этой изношенной, тяжёлой оболочке под названием тело. Да и в голове ничего не осталось, кроме возгласа «ох!». И второй раз, и третий, и мокрые уже горячие ступеньки из купальни, и ледяная вода из ковшика через онемевшие зубы. И горячая дрожь сквозь махровое полотенце, и вдруг – зыбкое тепло волнами. И постепенно приходящее на своё место сознание, словно после обморока…
…Не торопясь, шла она по тропинке к дороге, ничего не понимая и ничего не чувствуя. Давешние нищие, увидев её, сдержанно посторонились, переставая жевать и пряча свои пироги.
И вдруг она поймала себя на мысли, что картинка эта не вызвала у неё, как давеча, того удушающего раздражения, какое вызвала бы где-нибудь в мешанине московского столпотворения. И даже подумалось как-то так, как раньше ей, городской учёной даме, и не думалось. То ли «вот охальники!», то ли «ах вы, барбосы»…
Парни, словно почувствовав её настроение, уже не таясь, откровенно уплетали свои пироги, теряя на жидкие бородёнки белые крошки, посмеиваясь, толкаясь и притоптывая расхристанными башмаками. А она обернулась, перекрестилась ещё раз на часовенку, на крутой берег и тёмную воду, на икону Серафима и легко зашагала по гладкой похрустывающей дороге. Солнце клонилось за острые верхушки елей, тренькала где-то последняя синица, из недалёкой деревеньки доносился крик петуха и потявкиванье собаки. Она на ходу закрывала глаза, и казалось, что тела нет, и нет боли, и нет груза прожитых лет, а есть одна только душа, лёгкая и омытая, которая светлым облачком плывёт себе над этим русским снегом, среди этой зимней красоты в звенящем морозном воздухе, и ничегошеньки ей не надо.
Моё путешествие началось в глухой российской глубинке, в селе с названием Пуза. Была зима, народ в селе готовился к Новому году, потом предстояло перегулять Рождество, потом осилить старый Новый год и Крещенье. Времена стояли холодные и очень снежные. Поэтому на свет я появился на большой русской печке, которую по этому случаю хорошенько протопили, отмыли и застелили чем-то крахмально чистым. Когда раздался мой первый крик и путешествие во времени для меня началось, дед сказал:
– На печке родился, всю жизнь печалиться будет.
На что бабушка возразила:
– Горячим будет!
В какой-то степени правы оказались оба…
Когда народ отгулял всё положенное, когда прочистили дороги и отошёл мороз, меня повезли в моё первое путешествие в пространстве – в соседнее село, в ЗАГС для регистрации факта рождения. И тут выяснилось, что время рождения все запомнили по-разному. Дед утверждал, что я родился до Нового года, бабка – что после, тётка клялась, что двадцать пятого декабря. В итоге поступили просто – вычислили среднее арифметическое, и получилось двадцать девятое декабря.
А через три месяца моё путешествие во времени чуть было не прервалось. Я заболел полиомиелитом, меня парализовало, и единственным моим утешением в дальнейшем было лишь то, что этой болезнью переболел и Президент США Рузвельт, которому это не помешало стать великим человеком, а, стало быть, не должно помешать в жизни и мне.
Почему именно я выжил тогда, когда каждый второй умирал? Может быть, ангел помог мне потому, что надеялся, что я сделаю в будущем несколько добрых поступков и они перевесят те неправедные дела, которые я, как каждый грешник на этой земле, позволю себе. А может, вовсе и не меня сберёг ангел, а кого-то из моих потомков, понадобящихся миру неизвестно где и не понятно, когда…
Лечить меня повезли в соседний город – Саров. И мне кажется, хотя этого не может быть, что я помню это путешествие. Ранняя весна, в берёзовых перелесках заливаются неведомые птахи, пахнет свежей смолой и половодьем. Под скрипучими колёсами телеги проплывает жёлтая песчаная колея, а из-за спины возничего виднеется тугой, в лёгкой испарине, рыжий круп и длинный нечёсаный хвост коняги.
Мы ехали в город Саров, которого не было. Был город Арзамас-75. Секретный город за колючей проволокой, в котором «страна ковала свой ядерный щит». Или меч? Одним словом, переместившись на десяток вёрст с севера на юг, я из допотопного коровьего колхоза попал в ядерный центр, в гнездилище российской науки, где лучшие мозги страны из ничего ткали нечто… О том, что саровский монастырь знаменит был жизнью святого Серафима Саровского, в те времена не вспоминалось. И лишь дед однажды, почти украдкой, показал мне литографию со стариком, кормящим в глухом лесу огромного медведя, и сказал:
– У вас в Сарове батюшка Серафим чудеса творил…
Но в те годы я был правоверным пионером и ничего не понял, пахну́ло только в душу чем-то допотопным и древним…
Бабушки Гусевы
Странно быть человеком полудеревенским-полугородским. Родился в деревне, жил в городе, все школьные каникулы – тоже деревня, но всё же для деревенских ты – городской. А в городской жизни так теплы деревенские воспоминания…
Ах, как сладко просыпаться от прикосновения тёплого солнечного луча, косо пробивающегося из-за голубой занавески сквозь разросшуюся на подоконнике герань. Пахнет дымом дедушкиной махорки, бабушка позвякивает чем-то у шестка, в ногах на одеяле потягивается и зевает во всю красную пасть серый полосатый котище, взмыкивает стадо на слободе. Сон уже ушёл, но так хорошо понежиться ещё на пахучем соломенном тюфяке, расстеленном прямо на полу. Братья и сёстры ещё спят, уткнувшись в фуфайки, положенные в головах вместо подушек (где же бабушке набрать столько подушек на ораву внучат!), тикают ходики и жужжит где-то первая утренняя муха. Но вот поднимается возня, раздаётся хихиканье и первый голос: