Александр Ломтев – Путешествие с ангелом. Роман в рассказах и философских отвлечениях по поводу и без (страница 6)
– Ой! – приглушённо вскрикнул друг. – Смотри!
На тёмной просмолённой балке лежал череп. Белый с тёмными провалами глазниц и сатирически-зубастой ухмылкой, он глядел куда-то в темноту чердака и усмехался чему-то ему одному известному.
– Вот это да! – прошептал друг. – Откуда? Настоящий?
Я потрогал череп.
– Может, мальчишки затащили, утащили в школе из кабинета анатомии и приволокли сюда.
– Зачем? – поднял брови друг.
Там, где он рос, мальчишки не играют в «штабы» и «сокровища». Зачем? А может, и не мальчишки, дом-то старый. Чёрт его знает, какая тут история. Друг смотрел на череп, а я вдруг вспомнил историю его приезда в Ростов. В Москве его встретили знакомые из Якутска и, сажая на ростовский поезд, объяснили: ехать от вокзала к месту назначения нужно на седьмом трамвае. Он вышел с вокзала, подошёл к трамвайным путям и голосовал перед каждым седьмым проезжающим трамваем. Так он голосовал, останавливая «Уралы» и вездеходы, когда добирался из своего посёлка в Якутск. Но трамваи не останавливались…
– Микки, Микки! – услышали мы приглушённый крик и, вспомнив про попугая, двинулись дальше. С лесенки слухового окна с шумом взлетел незамеченный нами голубь, и мы вздрогнули. Друг покосился назад, туда, где белело пятнышко ухмыляющегося черепа.
Мы выбрались на свет. Крыша была словно всхолмленное плоскогорье. Кругом взгорбки слуховых окон, скаты, антенны, какие-то штыри, провода, трубы. Вдали гряды других крыш, ещё дальше серебряная полоса Дона.
– Микки, Микки! – позвали мы, вглядываясь в необъятную ширь кирпично-красного плоскогорья.
Мы бродили среди антенн и труб, слуховых окон и всё звали и звали беглого попугая. Друг присел на плоский горбик слухового окна и, подперев щёку, уставился на горизонт. Крыши горбились чёрным силуэтом, тёмно-синее, уже почти фиолетовое, небо книзу розовело, наливалось красной бахромой, редкие облачка играли невообразимыми красками.
– Так не бывает! – вырвалось у меня. Друг помолчал и тихо спросил:
– А ты северное сиянье видел?
Когда солнце окончательно скрылось за крышами и буйство красок сошло на нет, мы отправились вниз. На чердаке стало совсем темно, и мы едва отыскали нужную дверцу.
– Вниз? – спросил нас старичок с пятого этажа.
– Вниз!
– Ну-ну…
На четвёртом и третьем окна светились голубым. Там сидели у телевизоров. Собачка со второго, как старым знакомым, повиляла нам хвостом.
Красивой девушки в джинсах и свитере нигде не было.
– Ушла, – вздохнул друг.
– Может, Микки вернулся.
– А может и нет…
…Я уезжал первым. Друг разглядывал меня сквозь мутное вагонное стекло, словно рыбку в аквариуме. Мы договорились, что я приеду к нему в посёлок на весеннюю гусиную охоту, но сердце подсказывало, что мы больше не увидимся. И сердце не обмануло. Зимой мне сообщили, что он провалился в полынью, сумел выбраться на берег, но не дошёл до посёлка, замёрз в тундре…
Вагон дёрнулся. Потянулись донские плавни. Вечер… Неясный вагонный свет, приглушённые вагонные разговоры, табачный дым в тамбуре. Я уснул, и приснился мне зелёно-голубой попугай Микки. Он сидел на плече у моего друга и весело подмигивал мне чёрной бусинкой глаза…
Пристанционный посёлок носил романтичное название Оазис. Но ничего от настоящего оазиса в нём не было. Пыль, чахлые деревья над арыками, низенькие дома с плоскими крышами. На крышах валуны – чтобы не снесло кровлю в осенние ветра.
Перрон и часть убогого вокзальчика освещена неоновыми фонарями, всё остальное тонет в синем мраке. Я присел на скамейку на берегу арыка и отгородился от мира стеной воспоминаний. Три недели в пустыне, а память, бессовестно обманывая, утверждает – полжизни. Пески, корявый саксаул, невероятное озеро Сарыкамыш, окружённое Каракумами. Синее среди жёлтого…
…Машина скрылась с глаз, а пыль ещё долго висела в горячем воздухе. И, словно по следу, я пошёл за этой пылью вслед пропавшей машине. Я шёл налегке – всю поклажу забрали с собой друзья, удалявшиеся сейчас от меня со скоростью восемьдесят километров в час на почтовом фургоне, водитель которого наотрез отказался брать лишнего пассажира. Я шёл по горячей бетонке, щурился от неистового солнца, всем телом ощущая великую сушь Каракумов, и время от времени оглядывался: не идёт ли попутка.
Что я сделал глупость, оставшись в пустыне один, я понял только через два часа, когда вспомнил, что сегодня воскресенье и рассчитывать на случайную машину практически невозможно. Не сказать, что я испугался, но тревога поселилась где-то под сердцем и не уходила. Я был один в центре огромного светло-жёлтого круга. Я шагал, и уходили назад белёные придорожные столбики, и обглоданные кости саксауловых кустов уплывали назад, но всё равно я оставался всё там же – в центре заколдованного раскалённого круга. Час, другой, третий – всё тот же жёлтый круг и всё та же жара. Ни глотка воды, ни полтени вокруг, кроме собственной под самыми ногами. И мысли путаются от жары, и язык превратился в наждак, и нечем плюнуть на дорогу: какого чёрта так влип!
Как глупо… Упадёшь, закроешь глаза, и только дня через два на тебя, распухшего и расклёванного пустынными стервятниками, наткнётся почтовый фургон или «Урал» геологов…
Как просто человеку умереть. Сутки без воды в сорокапятиградусную жару – и конец. Или, например, мороз… Мороженое… Эскимо на палочке… Сливочный пломбир… Белое и сладкое смазывает пересохшее горло, холодит пергаментные лёгкие. Музыка, фонтан в сиреневом городском сквере, три мокрые бронзовые фигуры с земным шаром, поднятым в голубое небо на вытянутых руках. Нарядные люди… Присесть вот тут у столбика, отдохнуть, помечтать…
В самую последнюю секунду я увидел, что прямо там, куда я собирался сесть, поднял жало огромный (как мне показалось тогда) скорпион. Это встряхнуло меня ещё минут на двадцать. А потом, когда я готов был окончательно и бесповоротно упасть, мне повезло. Прямо под насыпью сохранился кусочек арыка, опушённый густой осочной зеленью. Я пал в мутноватую с прозеленью воду и пил не отрываясь, пока вода не полилась из горла обратно в арык. Я лежал на песке, брызгал на себя водой, набранной в футболку, и, остывая, смотрел в воду. Вся она кишела мелкой живностью, но меня совершенно не трогало, что часть этой живности кишела теперь в моём животе…
И снова я шёл по дороге, и снова било беспощадное солнце, и уже через пятнадцать минут я был сух, словно и не было никакого арыка…
И перебежал дорогу тушканчик. И ползла вдоль дороги гюрза. И было большое искушенье убить черепаху и, разломав панцирь, выпить у неё кровь. А солнце прикипело к зениту и не хотело уходить на закат…
Когда я увидел дом и зелень вокруг дома и услышал лай невидимой собаки, я решил, что это мираж. Но дом был. И были люди, которые, подкладывая мне кусочки дыни и подливая огненного чая, качали головой и цокали языками:
– Пешком от самого поворота?! Среди дня?! Да как же шофёр тебя не предупредил – это ж верная гибель…
А потом в синеющих сумерках я лежал на мягком топчане, поставленном прямо под открытым небом у дома, и смотрел на горизонт. Там, в немыслимой дали, вдруг налился оранжевым светом непонятный шар, внутри которого червячком извивался ослепительно белый проблеск. Хозяева дома сидели рядом, у костерка, но ни один не указал в ту сторону, не воскликнул – смотрите-ка! И я решил, что у меня бред. Шар поднимался всё выше и выше, и я не запомнил того мгновения, когда он поднялся в мой сон…
Утром оказалось, что я видел пуск очередного космического корабля. Здесь к этому уже привыкли и не обращают внимания…
Кожа на моих щеках сгорела до костей, зато питьё из арыка сошло мне с рук, никакой дизентерии. Днём я уже обнимался с друзьями и купался в ослепительно синем Сарыкамыше. А ещё через день местные рыбаки взяли нас с собой на острова… Мы плыли на моторке по бескрайней синеве. Два часа в огромном синем круге. Пеликаны, словно мини-гидросамолёты, взлетали при нашем приближении, била водой крупная неведомая рыба, показывались и пропадали жёлто-зелёные островки… И давешняя дорога уже уходила в нереальное. Только мазь на обгоревших щеках ещё доказывала реальность случившегося…
…Сквозь редкие ветви прямо в лицо сияли неправдоподобные звёзды. Только в пустыне можно увидеть такие. От арыка приятно тянуло сыростью, кто-то попискивал в кустах, пахло чем-то пряным и сладким. На станции Оазис тоскливо вскрикивал маневровый паровозик.
– Пойдем угрей ловить.
Я обернулся. В отблесках вокзального света он выглядел странно. Рваная тельняшка, безразмерные брюки, подтянутые потрескавшимся лакированным ремнём. Коротко стриженные волосы – торчком.
– Пойдем, поезд только под утро. И наловить успеем, и пожарить.
В руках палка с примотанной на конец вилкой и матерчатая сумка, подозрительно оттопырившая бок и подрагивавшая. Бич. Бывший интеллигентный человек. Он всё время живёт так, как я могу позволить себе жить только во время отпуска. Сколько ему лет? Время оставило на нём массу отметин – морщины, шрамы, синие письмена татуировок… У таких людей физический возраст никогда не совпадает с истинным, с тем, который несмываемым отпечатком ложится на душу…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.