Александр Лобачев – Водный барон. Том 4 (страница 6)

Грохот и лязг исчезли. Им на смену пришел звук, который я не спутаю ни с чем.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Удары стали четкими, сочными, резкими. Исчезла «хромота». Выхлоп пара в трубу стал звучать как пулеметная очередь. Машина «задышала» полной грудью.

Маховик, до этого вращавшийся лениво, вдруг набрал скорость, превратившись в размытое серое пятно. Вибрация корпуса изменилась — исчезла разрушительная тряска, появилась мощная, высокочастотная дрожь силы.

— Пошла! — заорал Кузьма, лежа в грязи и глядя на машину снизу вверх. Он смеялся, и красная кровь текла по его черной руке. — Пошла, родная! Поймали фазу!

Я поднял голову к манометру.

— Давление растет! — крикнул я. — Три! Три с половиной!

Теперь, когда цилиндры работали правильно, потребление пара снизилось, а эффективность выросла в разы. Котлы начали справляться с нагрузкой.

Мы поднялись, скользя ногами. Кузьма наскоро замотал ссадину тряпкой.

— Ты безумец, кузнец, — сказал я ему, хлопая по здоровому плечу. — Но руки у тебя золотые.

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — усмехнулся он. — Ну что, Мирон? Зверь здоров. Пора спускать с цепи?

— Пора.

Я поднялся на палубу по трапу, чувствуя, как дрожат колени после пережитого напряжения.

Солнце клонилось к закату, окрашивая реку в багровые, тревожные тона. Ветер стих, и над водой повисла тишина, которую разрывал только ровный, мощный ритм нашей машины.

Берег был пуст — все мои люди, кроме дозорных на вышках, сгрудились на корме, глядя на воду за бортом. Плотники, рыбаки, бывшие холопы — они стояли, вцепившись в леера, и молчали.

Там, за кормой, творилось чудо.

Гребные колеса, до этого лениво шлепавшие по воде, теперь вращались с такой скоростью, что отдельные лопасти сливались в сплошной круг. Они били по поверхности воды с частотой молотилки. За кормой бушевал белый, пенистый бурун, уходящий назад на добрый десяток метров. Волны от нашей работы расходились широкими кругами, с шумом ударяясь о глинистый берег и подмывая корни кустов.

Канаты — носовой и кормовой — натянулись как струны на гитаре великана. Дерево кнехтов жалобно скрипело. Баржа, вся дрожа от нетерпения, рвалась с привязи, как бойцовый пес, почуявший дичь.

Серапион стоял у самого борта. Он не крестился. Он смотрел на колеса с жадностью.

— Мирон… — он повернулся ко мне. — Ты погляди… Она же реку вспять поворачивает!

— Она гребет за двести человек, — сказал я, подходя к нему. Голос мой был спокоен, но внутри все ликовало. — И не устает. И каши не просит. И спина у нее не болит. Только уголь давай.

— Мы готовы? — спросил десятник. В его голосе больше не было сомнений, только деловитость. Он поверил.

Я посмотрел на густой черный дым, валящий из трубы, в котором плясали яркие искры.

— Машина готова, — ответил я. — Но есть одно «но». Крутить воду на месте — это одно. А тащить пятнадцать тонн груза против течения, да еще ломать цепи — это другое. Нам нужно знать предел.

Я повернулся к люку трюма.

— Кузьма! Глуши!

Внизу лязгнуло. Шипение пара стихло. Колеса сделали еще десяток оборотов по инерции, сбавляя ход, и медленно встали.

Тишина навалилась на уши мягкой ватой.

— Готовься к швартовым испытаниям, — сказал я Серапиону. — Вяжи корму намертво. За тот старый дубовый кнехт на берегу. Будем рвать.

— Рвать? — не понял Серапион.

— Мы попробуем уйти, оставаясь на привязи. Если машина пересилит дуб — значит, пересилит и Авинова.

На подготовку ушло полчаса.

Мы завели самый толстый пеньковый канат — нашу гордость, купленную у новгородских купцов еще до блокады — за старый, почерневший от времени дубовый столб на берегу.

Этот кнехт был легендой местной пристани. Огромный обломок ствола мореного дуба, врытый в землю на сажень еще дедами. Он врос в глину, пустил новые, «мертвые» корни, переплелся с берегом. За него в паводок чалили тяжелые плоты по сотне бревен, и он держал. Он был символом незыблемости старого мира. Неподвижный, черный, вечный.

Идеальный противник для моей машины.

Если баржа сможет сдвинуть его или порвать канат — мы победили. Если машина встанет под нагрузкой, если пар не провернет вал — мы проиграли.

Солнце коснулось верхушек елей. Тени стали длинными, черными.

— Все на берег! — скомандовал я. — Уйти из зоны поражения! Если канат лопнет — он снесет голову как косой. Отойти к лесу!

Команда повиновалась беспрекословно. Люди чувствовали — сейчас будет что-то страшное. Они попрятались за деревьями, выглядывая из-за стволов.

Мы остались вдвоем в трюме. Я и Кузьма. И Зверь между нами.

— Страшно? — спросил Кузьма, проверяя масленку дрожащими руками.

— Очень, — честно признался я.

Я стоял у главного вентиля. Давление — четыре с половиной атмосферы. Почти предел прочности котла. Предохранительный клапан шипел непрерывно, стравливая излишки, наполняя трюм влажным туманом. Пружина на клапане была сжата до упора — мы заблокировали ее дополнительной проволокой. Это было нарушение всех норм безопасности, но нам нужна была вся мощность. Вся, до последней капли.

— Давай, Мирон. С Богом. Или с чертом. Лишь бы вывезла.

Я положил руки на горячее, обмотанное тряпками колесо вентиля.

В голове промелькнула странная мысль: «Я менеджер. Логист. Я должен сидеть в кондиционированном офисе и двигать накладные в Excel. А я стою в деревянной бочке посреди средневековой Руси и готовлюсь взорвать паровую бомбу».

Я усмехнулся. И рванул вентиль на себя до упора.

Пар ударил в цилиндры полным потоком.

КХА!!!

Зверь рявкнул. Удар был такой силы, что баржа содрогнулась, как при столкновении со скалой. Бимсы затрещали. Пыль посыпалась с потолка.

Колеса, погруженные в воду, попытались провернуться. Вода сопротивлялась. Она была вязкой, тяжелой, как бетон. Баржа стояла на месте, удерживаемая канатом, и воде некуда было уходить.

Машина взвыла. Обороты не набирались.

ЧУХ… (натужно, с хрустом)… ЧУХ…

Вал скручивался винтом. Я слышал, как стонет сталь.

Баржа дернулась вперед, выбрав слабину каната.

ДЗЫНЬ!

Канат запел. С него полетели брызги, выжимая воду из волокон под чудовищным давлением. Он натянулся так, что стал тоньше в два раза.

— Давление падает! — заорал я, глядя на манометр. Стрелка рухнула с четырех до трех. — Расход дикий! Она захлебывается!

— Жми! — орал Кузьма, швыряя уголь в топку лопатой как безумный. — Жри, скотина! Жри!

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Колеса начали перемалывать воду. Медленно, тяжело, но они вращались. Баржа осела кормой, нос задрался вверх. Мы создали искусственное течение, бурлящий поток, который бил в берег, размывая глину.

Но мы стояли. Дуб держал.

Машина начала замедляться. Пар кончался. Топка не успевала.

— Не тянет… — холодная мысль пронзила мозг. — Мы проиграли. Мощности не хватает. Дуб сильнее железа.

— Давай!!! — Кузьма бросил лопату и схватил кочергу, шуруя в топке, поднимая сноп искр. — Не смей глохнуть!