Александр Лобачев – Водный барон. Том 4 (страница 27)

Она вышла из горловины переката.

— Прорвались! — прошелестело по толпе. — Живые!

Женщины начали креститься. Кто-то заплакал от облегчения. Серапион остановился и выдохнул, плечи его опустились.

Они были далеко. Два километра воды отделяли нас от них. Мы не видели людей на палубе, не видели ран на корпусе. Мы видели только движение. Точка ползла против течения, упорно, настойчиво приближаясь к дому.

И тут движение прекратилось.

Черная точка замерла посреди реки.

Дым из трубы перестал валить клубами, а пошел вертикально вверх, тонкой струйкой.

— Чего встали? — нахмурился Егорка. — Мель?

— Не должно быть там мели, — пробормотал Серапион, прищуриваясь. — Глубина там… Может, поломка?

Тишина над рекой стала давящей. Все чувствовали: что-то не так. Баржа не просто остановилась. Она словно затаилась.

Секунда. Две. Три.

Мы смотрели на эту черную точку, как завороженные.

А потом мир треснул.

Сначала мы ничего не услышали. Мы только увидели.

Черная точка на воде исчезла.

На её месте расцвел цветок.

Ослепительный, бело-оранжевый шар вспух мгновенно, расширяясь с чудовищной скоростью. Он был ярче заходящего солнца.

Внутри этого шара мелькнули черные обломки — крошечные, как спички. Они взлетели вверх, кувыркаясь в огненном вихре.

Шар превратился в гриб пара и дыма, который рванулся в небо, разрывая туман.

— Господи… — прошептал Серапион.

Звука все еще не было.

Физика неумолима. Свет летит мгновенно, а звук ползет, как улитка.

Мы стояли и смотрели на эту немую, страшную картину гибели. Огненный шар начал опадать, превращаясь в грязное облако, стелющееся над водой.

Раз… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть…

Я считал секунды про себя, сам того не осознавая. Я знал, что сейчас придет.

БА-БА-А-А-А-Х!!!

Удар пришел не по ушам. Он пришел по груди, по земле, по внутренностям.

Низкий, утробный, грохочущий рев, от которого дрогнул берег под ногами.

Воздушная волна, прошедшая два километра, потеряла свою убийственную силу, но сохранила мощь. Она ударила по верхушкам деревьев, сбивая птиц. Она хлестнула по лицам горячим ветром.

Вода у берега вздрогнула.

Стекла в единственном уцелевшем окне часовни за нашими спинами жалобно звякнули и высыпались.

Женщины закричали, закрывая головы руками. Дети заплакали.

Эхо взрыва покатилось по реке, отражаясь от берегов, умножаясь, превращаясь в бесконечный гром.

Ррррр-уммммм…

А там, вдали, на месте черной точки, не осталось ничего.

Только огромное, расплывающееся пятно пара, дыма и щепок. И круги на воде, расходящиеся во все стороны.

Зверь исчез. Его разорвало на атомы.

— Мирон!!! — крик Егорки был страшнее взрыва. Он упал на колени, простирая руки к пустой реке. — МИРОН!!!

Серапион стоял, не шевелясь. Лицо его посерело, став похожим на пепел. Он смотрел туда, где только что была надежда. И где теперь была только смерть.

Взрыв такой силы не оставляет шансов. Никому.

Там, в эпицентре, должно было быть пекло. Дерево превратилось в щепу, железо — в шрапнель, люди… о людях страшно было даже подумать.

Облако пара начало рассеиваться, гонимое ветром.

Река текла дальше, равнодушная и вечная. Ей было всё равно. Она просто смыла черное пятно со своего лица.

На воде не было видно ни лодки, ни плота. Пустота.

— Лодки! — вдруг рявкнул Серапион, выходя из оцепенения. Голос его сорвался на визг. — Все лодки на воду! Живо!

— Зачем, дядька? — всхлипнул кто-то из мужиков. — Там же… там же в пыль всё…

— А если живы⁈ — Серапион схватил мужика за грудки и встряхнул. — А если кого выбросило⁈ Грести туда! Искать! Каждую щепку проверить!

Люди, подгоняемые его яростью, бросились к берегу.

Но в глубине души каждый понимал: мы плывем не спасать. Мы плывем хоронить.

Потому что выжить в этом огненном шаре мог только дьявол. Или Бог.

Глава 12

Мы вырвались из каменной глотки «Змеиного переката», как пробка, выбитая из бутылки перебродившего шампанского.

Скалы, сжимавшие реку в смертельные тиски, внезапно отступили, распахнулись, выпуская нас на простор. Вода, только что кипевшая белой пеной, ревевшая и бившаяся о борта с яростью дикого зверя, вдруг стала широкой, маслянистой и обманчиво спокойной. Течение ослабло, потеряв свою убийственную концентрацию, и баржа, лишившись сопротивления встречного потока, дернулась вперед по инерции, словно споткнувшийся бегун.

— Прошли! — хриплый, сорванный крик Никифора долетел до меня словно сквозь толстый слой ваты.

Я стоял, вцепившись побелевшими пальцами в леер ограждения, и жадно, глотками, глотал холодный вечерний воздух. Легкие горели огнем, в горле першило от дыма и крика, сердце колотилось где-то у основания языка, сбиваясь с ритма так же страшно и аритмично, как и наша изувеченная машина.

Внизу, в трюме, творилась агония металла.

Стук погнутого шатуна превратился в грохот парового молота по наковальне. БАМ… БАМ… БАМ… Каждый удар был не просто звуком — это было физическое сотрясение, которое отдавалось в пятки, проходило волной через позвоночник и отзывалось болью в затылке. Весь корпус баржи резонировал. Вибрация была такой мелкой, частой и злой, что зрение расплывалось, контуры предметов двоились, а зубы начинали ныть. Гвозди в настиле палубы, казалось, пытались вылезти наружу, не выдерживая этой пляски смерти.

Я с трудом сфокусировал взгляд и посмотрел вперед.

Там, вдалеке, километрах в двух, на высоком глинистом яру, в последних лучах багрового заходящего солнца золотом горел крест.

Часовня.

Малый Яр.

Дом.

Мы видели его. Мы дошли. Невозможное свершилось. Осталось всего ничего — пройти эти несчастные две тысячи метров по спокойной воде, причалить к родному песку, услышать хруст гравия под килем и упасть. Просто упасть лицом в траву и лежать, пока земля не перестанет качаться.

Я потянулся к переговорной трубе. Рука дрожала так, что я с трудом поймал раструб.

— Кузьма! — крикнул я, не узнавая своего голоса — он был сиплым, каркающим. — Сбавляй! Закрывай поддувало! Сбрасывай давление! Мы дома, брат! Мы сделали это!