Александр Лиманский – Лекарь Империи 8 (страница 40)

— Пока еще не магистр, — поправил я ее. — Почти. На самой границе. Но уровень мастера-целителя я определенно превысил. И я думаю, нужно, чтобы мой реальный ранг был официально подтвержден в Гильдии.

— Но магистр Журавлев же обещал и так, просто по результатам твоих заслуг, дать тебе звание мастера, — напомнила Кобрук. — После той истории, как персональную награду.

— Награды мне не нужны, — я решительно покачал головой. — И подачки тоже. Я могу и хочу подтвердить свой реальный уровень официальными измерениями и сдачей всех необходимых практических испытаний. Я хочу получить это звание по праву, а не по блату. Можете сделать официальный запрос в Гильдию?

На самом деле дело было, конечно, не в гордости.

Звание, полученное «за особые заслуги», всегда можно оспорить, принизить, назвать незаслуженным. А вот ранг, подтвержденный объективными показаниями сертифицированного артефакта и успешно сданными экзаменами — это уже железобетонный, неопровержимый факт.

К тому же, мне нужен был не просто красивый шильдик на дверь кабинета, а все те реальные привилегии и полномочия, которые этот ранг с собой несет.

Доступ к закрытым, секретным разделам библиотеки Гильдии. Право на использование магических артефактов высшего уровня. И, что самое важное, право требовать от властей любые ресурсы для своих исследований и операций.

Кобрук быстро кивнула, ее деловая хватка вернулась.

— Конечно. Мы постараемся провести процедуру аттестации как можно быстрее. Но зачем такая спешка? Это звание в любом случае никуда от тебя не убежит.

— Диагностический центр, — коротко объяснил я. — Барон фон Штальберг ждет его скорейшего открытия. И будет гораздо лучше, если я буду открывать его уже с новым, соответствующим статусу рангом. И дело тут не в зарплате — деньги меня, как вы знаете, интересуют мало. Дело в юридических возможностях. Мастер-целитель имеет право на частную практику без каких-либо ограничений, может официально консультировать других лекарей, обучать собственных учеников, требовать от поставщиков любое, даже самое редкое и дорогое оборудование для своей работы. Это откроет совершенно новые горизонты для развития нашего центра.

И для эффективной борьбы с этой эпидемией. С рангом мастера я смогу официально, по закону, возглавить противоэпидемическую комиссию в городе, если до этого дойдет. Смогу требовать введения карантина, принудительной мобилизации ресурсов, даже привлечения армейских целителей. Простой целитель третьего класса таких полномочий не имеет.

— Я понимаю, — Кобрук встала, подошла к своему массивному столу из красного дерева, сделала быструю пометку в толстом кожаном блокноте. — Я сделаю все, что в моих силах. Отправлю экстренный запрос в Гильдию сегодня же. С ссылкой на чрезвычайную эпидемиологическую ситуацию.

— Спасибо, — я направился к двери, но у самого выхода обернулся. — И еще одно. Увеличьте, пожалуйста, в два, а лучше в три раза, запас всех необходимых препаратов для проведения процедуры ЭКМО. Гепарин, протамин, альбумин. Боюсь, Мишка Шаповалов — это не последний ребенок, которому в ближайшее время понадобится экстренное подключение.

— Ты думаешь, будут еще такие же тяжелые, молниеносные случаи?

— Уверен. Вирус мутирует, становится все более агрессивным. Такие формы будут учащаться. Мы должны быть к этому готовы.

А еще я должен спешить с поисками настоящего лекарства. Пока вирус не мутировал настолько, что бесценный протокол профессора Снегирева станет абсолютно бесполезным.

Владимирская областная больница. Операционная номер три.

Игорь Степанович Шаповалов стоял перед ярко светящимся экраном негатоскопа, раскладывая рентгеновские снимки с методичной аккуратностью крупье в дорогом казино.

Каждый снимок — это ставка. Жизнь против смерти. И он, черт возьми, должен сегодня выиграть.

Четыре сложнейших операции за один день. Все успешные. Все пациенты живы.

Но какой ценой?

Каждый выверенный до миллиметра разрез его скальпеля отдавался тупой, ноющей болью в собственном сердце. Потому что где-то там, далеко отсюда, его маленький сын был подключен к сложному аппарату, который дышал и жил за него.

А он здесь, в чужом, холодном городе, режет чужих, незнакомых ему людей. Спасает чужие, безразличные ему жизни.

Справедливо ли это? Нет.

Правильно? Да.

Проклятая, въевшаяся в кровь медицинская этика. Проклятый, невидимый врачебный долг. Проклятая клятва Гильдии, которую он сдуру дал тридцать лет назад и которая теперь держала его здесь крепче любой тюремной цепи.

Но даже если бы и не давал… Он бы. попросту не мог иначе… Так что сейчас нет смысла кого-либо винить.

Рядом, почтительно, на расстоянии вытянутой руки, стоял местный ординатор — Константин Рыбников, двадцать шесть лет, третий, выпускной год ординатуры. Бледный от страха. Потный, несмотря на работающий в операционной кондиционер. Его руки, облаченные в стерильные перчатки, мелко, непрерывно дрожали.

Типичный продукт современной системы медицинского образования.

Идеально зазубрил все протоколы, сдал на отлично все экзамены, получил красный диплом. А думать самостоятельно так и не научился. Принимать ответственные решения не умеет. При любой, даже самой незначительной нестандартной ситуации впадает в панический ступор.

Как же не похож он был на Разумовского. Тот в свои года готов был идти против всей системы, рисковать, брать на себя ответственность за самые безумные решения. А этот в свои двадцать шесть боялся собственной тени и тени своего начальника.

— Докладывай, — коротко, не оборачиваясь, приказал Шаповалов, продолжая изучать снимки на экране.

— П-пациентка Минеева Анна Сергеевна, сорок пять лет, — тут же затараторил Рыбников, как заведенный. — Диагноз — «стекляшка», седьмой день болезни. Осложнение — острый гнойный медиастинит вследствие спонтанного разрыва пищевода. Предположительно, разрыв произошел из-за сильного, надсадного кашля. Компьютерная томография показывает обширное скопление жидкости и пузырьков газа в клетчатке средостения. В анализах — лейкоцитоз двадцать пять тысяч. С-реактивный белок — триста. Прокальцитонин — восемь. Состояние крайне тяжелое, прогрессирует септический шок.

Шаповалов внимательно, под разными углами, изучал черно-белые срезы на снимках.

Медиастинит — гнойное воспаление клетчатки средостения, пространства в грудной клетке, где расположены сердце, аорта, трахея, пищевод.

Одно из самых грозных, самых смертельных осложнений во всей торакальной хирургии. Смертность при консервативном, безоперационном лечении — сто процентов.

При хирургическом — от шестидесяти до восьмидесяти процентов, в зависимости от выбранного метода. А при «стекляшке» — все девяносто пять, если не больше.

Ослабленный вирусом организм, извращенный, неадекватный иммунный ответ, практически полностью нарушенная способность к регенерации тканей. Шансов у этой женщины почти не было.

Почти.

— Что предлагает ваше местное начальство? — спросил Шаповалов, уже заранее зная ответ.

— Магистр Ерасов настаивает на неукоснительном выполнении стандартного, утвержденного Гильдией, протокола. Широкая боковая торакотомия, медиастинотомия, санация и дренирование плевральной полости по Каншину. Это… это единственный утвержденный Гильдией протокол для лечения гнойного медиастинита.

Ерасов.

Тот самый напыщенный, самодовольный индюк, которого Разумовский всего пару месяцев назад публично, на глазах у всего медицинского бомонда, унизил на консилиуме.

Теоретик, который последний раз держал в руках хирургический скальпель лет десять назад, на студенческой практике. И этот человек сейчас исполняет обязанности заведующего всей хирургией?

Бред. Но такова была прогнившая система — личные связи и умение вовремя прогибаться перед начальством ценились гораздо выше, чем реальные профессиональные навыки.

— И каков прогноз при таком, с позволения сказать, подходе? — спросил Шаповалов, хотя и так прекрасно знал ответ.

— По… по официальной статистике… — Рыбников сглотнул. — Летальность около восьмидесяти процентов. При «стекляшке» — вероятно, значительно выше.

Вероятно, выше. Да она умрет прямо на операционном столе еще до конца этой варварской операции.

Широкая торакотомия — это распиливание грудины, разведение ребер с помощью специального винтового расширителя, операция минимум на час, а то и на два. Ее ослабленное, воспаленное сердце просто не выдержит такой чудовищной нагрузки.

Шаповалов еще раз, в последний раз, взглянул на снимки. Очаг гнойного воспаления был четко ограничен задним средостением. Не было никаких признаков распространения на переднее. А значит, был шанс…

Он вспомнил международный конгресс по торакальной хирургии в Москве, в две тысячи восемнадцатом году.

Столичные тогда представляли свою новую, революционную методику — минимально инвазивное дренирование гнойного медиастинита через цервикальный, то есть шейный, доступ.

Маленький, аккуратный разрез на шее, спуск в средостение под эндоскопическим контролем, установка специальной вакуумной системы для постоянного оттока гноя. Травма для пациента минимальная, восстановление — в разы быстрее.

У нас, в нашей консервативной, застрявшей в прошлом веке области, эту методику почти никто не знал. И уж точно она не входила ни в какие утвержденные местной Гильдией протоколы.