Александр Лиманский – Лекарь Империи 8 (страница 38)

Конечно плакал. Глаза красные, щеки мокрые, рубашка в пятнах от слез. Картина маслом — грозный начальник хирургии рыдает на грязном полу временного кабинета.

Шаповалов не стал отрицать очевидное.

— Чуть сына не потерял, Степан.

Груздин вошел, аккуратно прикрыл за собой дверь, даже повернул старый шпингалет — чтобы никто не вошел, не увидел, не услышал. Спасибо ему за эту простую, мужскую деликатность. Он подошел, сел на единственный стул, придвинул его поближе.

— Рассказывай. Что случилось?

— Мишка. «Стекляшка», молниеносная, гипертоксическая форма. Привезли утром в реанимацию уже в агонии, прямо на руках у жены. ИВЛ не помогала, легкие не раскрывались, сердце остановилось…

Шаповалов сглотнул. Даже просто говорить об этом было физически больно, как трогать открытую, свежую рану.

— Думал, все. Конец. Мой мальчик умирает, а я в трехстах километрах от него и ничего — НИЧЕГО! — не могу сделать. Знаешь, что это такое, Степан? Быть врачом, хирургом, спасителем чужих жизней — и не мочь спасти собственного сына?

— Представляю, — тихо, но с глубоким сочувствием сказал Груздин. — У меня внук есть, четыре года. Если бы с ним, не дай бог, что-то… Не знаю, что бы я делал. Наверное, с ума бы сошел.

— Я знал, что я делал. Я умирал. Медленно умирал от собственного бессилия. А потом…

Шаповалов кивнул на телефон, лежащий на столе.

— Потом мой ординатор, Разумовский, сотворил настоящее чудо. Подключил Мишку к ЭКМО.

Груздин присвистнул — долго, с чувством, с неподдельным, профессиональным восхищением.

— ЭКМО? Ребенку? Шестилетнему ребенку⁈ Это же… Это же высший пилотаж! Это же надо иметь яйца из титана, чтобы на такое решиться в условиях обычной больницы!

— И руки из чистого золота, чтобы это осуществить, — добавил Шаповалов. — Канюляция бедренных сосудов у ребенка… Я бы, наверное, не рискнул. Честно тебе скажу. Побоялся бы.

— Разумовский… — Груздин задумчиво потер свой волевой подбородок. — Погоди, это тот самый? Про которого у нас тут уже легенды ходят?

— Тот самый. А что за легенды?

— О, у нас тут во Владимире о нем уже песни поют! — Груздин даже немного оживился. — Про экзамен. Барона фон Штальберга.

— Не знаю насчет песен, — Шаповалов медленно, с усилием поднялся с пола, отряхнул брюки. — Но диагност он гениальный. Находит то, что десятки других пропускают. И руки… Руки у него действительно золотые.

Мастерство, которое невозможно приобрести за полгода работы. Откуда оно у него? Где он этому учился? У кого? В его личном деле — обычное медучилище, несколько лет работы фельдшером на скорой, и все. А руки — как у столичного профессора с сорокалетним стажем.

— Повезло тебе с таким сотрудником, — Груздин встал, подошел к окну, посмотрел на суетливый больничный двор.

— Повезло, — тихо, но твердо согласился Шаповалов.

«Хотя еще пару месяцев назад я считал это проклятием. Помню, как возмущался, когда Кобрук перевела его со скорой в мое отделение: 'Какого черта вы мне подсовываете этого фельдшера⁈ У меня тут хирургия, а не курсы повышения квалификации!» Как я несколько раз пытался от него избавиться: «Анна Витальевна, заберите его в терапию, пусть там пенсионеров от запоров лечит!»

Дурак. Старый, зазнавшийся, самодовольный дурак. А он молча терпел все мои наезды и просто делал свою работу. Спасал людей. Каждый день, каждую смену. Доказывал все делом, а не словами. И вот сегодня — спас самого дорогого мне на свете человека.'

— Степан, — Шаповалов выпрямился, расправил плечи. — Мне нужно в Муром. Сын…

— Конечно! — Груздин резко повернулся от окна. — Езжай немедленно! Какого черта ты вообще еще здесь⁈ Я все прикрою, скажу начальству, что отпустил тебя по неотложным семейным обстоятельствам! Это же чрезвычайная ситуация!

— Но я не могу, — выдохнул Шаповалов.

Груздин застыл. На его лице отразилось такое неподдельное изумление, как будто Шаповалов только что заявил, что Земля на самом деле плоская.

— Что значит «не могу»? Игорь, ты в своем уме? У тебя сын при смерти!

— Он БЫЛ при смерти, — твердо поправил его Шаповалов. — А сейчас он стабилен. На ЭКМО, под наблюдением лучших специалистов в этой Империи. А здесь…

Он обвел рукой свой убогий кабинет, но имел в виду всю эту огромную, захлебывающуюся в страданиях больницу.

— Степан, я с с шести утра вчерашнего дня не присел. Вот только на полу тут и все… Четыре экстренных операции сделал. Две — на самой грани. Разрыв аневризмы брюшной аорты у мужика-дальнобойщика — еле-еле вытащил. Ножевое проникающее в сердце у пацана двадцати лет — еще миллиметр, и был бы труп. Если бы не я, эти люди были бы уже мертвы. Ты это прекрасно знаешь.

— Но это же твой СЫН! — Груздин повысил голос.

— И если бы ему мог помочь только я — я бы уже был в дороге. Я бы бросил все, я бы плюнул на все последствия, я бы даже разрешения у тебя не спросил. Я бы просто сел в машину и гнал бы сто пятьдесят, пока движок не расплавился.

Шаповалов подошел к окну, встал рядом с Груздиным.

— Но мой Мишка сейчас в самых надежных руках. Я не знаю никого во всей Империи — слышишь, НИКОГО! — кому бы я доверил его больше, чем Разумовскому. А здесь без меня вы не справитесь. Если я уеду погибнет больше людей от этой стеклянной напасти. С таким я смириться никогда не смогу.

— Но ты же его отец! Ты должен быть рядом!

— Должен. И обязательно буду. Но не сейчас. Сейчас я гораздо нужнее здесь. В разгар эпидемии. Сколько у нас сегодня операций на день запланировано?

Груздин нехотя, с явным осуждением в голосе ответил:

— Семь плановых. И наверняка еще несколько экстренных подвезут — четверг, день всегда тяжелый.

Он улыбнулся — впервые за это долгое, страшное утро. Улыбка получилась кривой, усталой, но искренней.

— Вот видишь, — сказал он. — Как я тебя брошу в четверг?

Груздин покачал головой, в его глазах читалась смесь восхищения и недоумения.

— Вы все там какие-то ненормальные. Готовы жизнь положить за своих пациентов.

— Мы не ненормальные. Мы просто помним, зачем когда-то давали клятву Гильдии.

— Не пойму я вас, муромских, — Груздин с искренним недоумением развел руками. — У вас что, сердца из камня сделаны?

— Нет. Просто мы умеем правильно расставлять приоритеты. И еще… мы доверяем друг другу. Я сейчас доверяю Илье Разумовскому жизнь моего сына. Это высшая, абсолютная степень доверия, какая только возможна между лекарями.

И это была чистая правда.

Глава 16

Я сидел в глубоком кожаном кресле у окна, даже не попытавшись занять более формальное место за огромным столом для совещаний. Слишком устал для соблюдения субординации, слишком вымотан для пустых формальностей.

Реанимационный костюм все еще был на мне — влажный от пота, пропитанный резким запахом дезинфектантов. Одноразовая маска болталась на одном ухе.

Я должен был переодеться. Должен был принять душ, выпить чашку горячего, крепкого кофе, привести себя в относительный порядок перед обязательным докладом начальству.

Но на все это сейчас просто не было сил. Все силы, до последней капли, остались там, в детской реанимации, у постели маленького мальчика, ушли на спасение его жизни. Я смотрел в одну точку — на старое пятно от кофе на широком подоконнике.

Древнее, бурое, въевшееся в белую краску. Кто-то когда-то, много лет назад, поставил горячую чашку без блюдца. Совершенно незначительная мелочь, бытовая небрежность, но именно она сейчас полностью захватила мое внимание.

Странно, как человеческий мозг цепляется за такие вот незначительные, случайные детали в переломные моменты. Это какой-то способ защиты от информационной и эмоциональной перегрузки?

Отчаянная попытка найти что-то простое, стабильное в мире, где шестилетние дети умирают от искусственно созданных вирусов, а ты вынужден нарушать все мыслимые законы, чтобы их спасти?

— … учитывая все вышесказанное, я считаю, что применение экстракорпоральной мембранной оксигенации в данном, конкретном, клинически безнадежном случае было единственно верным, хотя и крайне рискованным решением, — голос Киселева доносился до меня как будто сквозь толстый слой ваты. — Хотя, безусловно, нельзя не отметить колоссальные риски. Тромбоз системного контура, газовая и воздушная эмболия, массивное кровотечение из места канюляции, развитие системных инфекционных осложнений…

Киселев перечислял возможные риски как заученную мантру. Типичная реакция хирурга старой школы — в первую очередь прикрыть собственную задницу, подробно перечислив в протоколе все возможные осложнения. Чтобы потом, если что-то пойдет не так, с чистой совестью заявить: «А я ведь предупреждал!». Это любимая фраза всех медицинских перестраховщиков.

— Риски есть всегда, Игнат Семенович, — отрезала Кобрук со своего места во главе стола. — Вопрос всегда в соотношении потенциального риска и ожидаемой пользы. Целитель Разумовский абсолютно правильно оценил ситуацию. Без применения ЭКМО ребенок был бы мертв уже.

Правильно оценил…

Фырк материализовался на подоконнике, рядом с тем самым кофейным пятном.

— Эй, двуногий! Ты еще с нами или уже в астрале витаешь? Они тут твои утренние подвиги обсуждают, поют дифирамбы твоему героизму, а ты сидишь как зомби! Хоть бы улыбнулся для приличия, показал бы, что тебе приятно!

— Отстань, — мысленно, почти безэмоционально ответил я. — Я думаю.