Александр Лиманский – Лекарь Империи 19 (страница 37)

— Хорошо, хорошо. Дай мне три минуты.

Три минуты. Хватит, чтобы проверить ответ Коровина.

Штора задёрнулась. Я рванул телефон из кармана.

Пусто. Коровин ещё не ответил.

Три минуты прошли без пользы. Я надел пиджак на голое тело, вышел, покрутился перед зеркалом, сказал «берём этот» и вернулся в кабинку переодеваться. Ника стояла рядом с консультантом, и её взгляд жёг мне затылок, пока я задёргивал штору.

Начался дождь, когда мы вышли из салона.

Серая, весенняя морось. Даже не дождь, а взвесь, висящая в воздухе и оседающая на лицо холодной плёнкой. Дворники на Никиной машине работали на первой скорости, размазывая воду по стеклу, и город за лобовым стеклом расплывался в акварельное пятно.

Вероника вела. Я сидел на пассажирском, ещё слишком слабый для руля, и мы оба это знали, хотя вслух об этом не говорили. Мужское эго — это штука хрупкая, и Ника щадила его, молча садясь за руль, не спрашивая: «Ты точно не можешь?».

Я съехал пониже на сиденье. Натянул воротник куртки до подбородка.

— Что-то утомился, Ника. Глаза закрою на десять минут.

Она посмотрела на меня и кивнула. Убавила радио до едва слышного бормотания, щёлкнула подогревом моего сиденья. Забота, от которой внутри сжималось одновременно тёплое и виноватое.

Я прикрыл глаза. Подождал тридцать секунд, пока Ника сосредоточилась на дороге. Потом, под прикрытием куртки, нащупал телефон. Скинул яркость экрана в ноль. Открыл мессенджер на ощупь. Искра помогала соориентироваться. Это Сонара не было, но Искра все еще была.

Коровин ответил. Сообщение пришло по ментальному каналу Искры и было отчетливо видно.

«Тарасов рвёт и мечет. Я сказал, что стерилизатор сбойнул, ждём новые инструменты. Кое-как оттянул на двадцать минут. Померил давление. Сядьте, Илья Григорьевич. 170 на 110. Пульс 140. В биохимии: натрий 125. Сильно снижен».

Сто семьдесят на сто десять. Пульс сто сорок. Гипонатриемия сто двадцать пять при норме от ста тридцати шести.

Мозг заработал.

Острый живот. Доскообразное напряжение мышц. Но: температура нормальная, лейкоциты в норме, УЗИ чистое. Инфекции нет. Воспаления нет. Зато, жесточайшая тахикардия, гипертонический криз и падение натрия в крови.

Инфекция отпадает. При инфекции лейкоциты и температура взлетают первыми. Опухоль так не бьёт. Опухоли дают хроническую картину, а здесь всё острое, молниеносное. Перфорация полого органа, это невозможно при чистом УЗИ и нормальных лейкоцитах.

Тогда что?

Это не живот болит. Живот имитирует. Мышечное напряжение вызвано не воспалением брюшины, а нервной системой, посылающей ложный сигнал. Периферические нервы сводят кишечную мускулатуру судорогой, и клинически это выглядит точь-в-точь как перитонит: доскообразный живот, невыносимая боль, крик, но это не перитонит. Это псевдоперитонит.

Периферическая нейропатия? Вегетативный криз? Что-то бьёт по автономной нервной системе, разгоняет пульс и давление, роняет натрий и заставляет кишки скручиваться в узел.

— Слушай, Илюш… — голос Ники ворвался в мой медицинский туннель, и я вздрогнул, инстинктивно прижав телефон к рёбрам. — А в гостиную мы диван угловой будем брать или прямой? Там же окно низкое…

Левая рука, под курткой. Правый большой палец на экране. Я набирал вслепую: «Захар, проверь рефлексы на ногах! Спроси, не было ли слабости в стопах вчера?»

— Да… угловой, конечно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал сонно и расслабленно. — Бежевый. Чтобы Морковке было где спать.

Пауза. Дворники чиркнули по стеклу.

— Ты же ненавидел бежевый цвет, — сказала Ника.

— После комы вкусы меняются, милая.

Она промолчала. Но я почувствовал, как её взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем позволяла дорога.

Телефон завибрировал под курткой. Я скосил глаза.

Коровин: «Рефлексы снижены. Пациентка жалуется, что ноги как ватные и не чувствует пальцев. Тарасов грозится меня уволить, он везёт каталку по коридору!»

Мозг взорвался.

Двадцать четыре года, женщина. Имитация перитонита. Тахикардия. Гипертонический криз. Парез нижних конечностей. Гипонатриемия.

Пять симптомов. Пять фрагментов мозаики, разбросанных по разным системам органов: живот, сердце, сосуды, нервы, электролиты. По отдельности каждый фрагмент тянул на свой диагноз: гастроэнтерология, кардиология, неврология, нефрология. Вместе они складывались в одну картину. Редкую. Опасную. Генетическую бомбу, тикавшую в организме этой девчонки с рождения и рванувшую сегодня.

Острая перемежающаяся порфирия.

Нарушение синтеза гема. Того самого белка, что переносит кислород в эритроцитах. Генетический дефект фермента порфобилиноген-деаминазы, при котором в организме накапливаются токсичные предшественники гема. Аминолевулиновая кислота и порфобилиноген. В обычном состоянии они сидят тихо. Но стоит организму получить триггер: стресс, определённые лекарства, гормональный всплеск, и предшественники бьют по нервной системе лавиной.

Автономные нервы: тахикардия, гипертензия, боли в животе (кишечная мускулатура в судороге). Периферические нервы: слабость в конечностях, парезы, снижение рефлексов. Электролиты: гипонатриемия из-за неадекватной секреции антидиуретического гормона.

Клинически, это копия острого живота. Хирург видит доскообразный живот и хватается за скальпель. Оперирует. Вскрывает брюшную полость. Находит чистую, здоровую брюшину без признаков воспаления и больше ничего. А пациентка тем временем умирает, потому что наркоз, это барбитураты, тиопентал, он является абсолютным триггером для порфирии. Барбитураты индуцируют синтез гема, порфобилиноген взлетает до токсических концентраций, и наступает паралич дыхательной мускулатуры. Смерть на операционном столе от ненужной операции и смертельного наркоза.

Я забыл о конспирации.

Пальцы набирали текст яростно, обеими руками, куртка сбилась с плеч.

'Поддержи Шаповалова. Если Тарасов введёт ей наркоз (барбитураты), она умрёт на столе! Это категорическое противопоказание!

Отправил. Перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

Машина остановилась.

Я поднял голову. За лобовым стеклом светилась вывеска супермаркета, и дождь стучал по крыше мелкой, настойчивой дробью. Ника заглушила мотор и повернулась ко мне.

— Ну что, проснулся? Пойдём добывать еду.

Я спрятал телефон во внутренний карман. Вылез из машины, и ноги ударились об асфальт с неожиданной твёрдостью. Адреналин, хлещущий по венам, вымел из тела остатки слабости. Я чувствовал себя так, будто выпил три чашки эспрессо: пульс частил, зрачки расширены, мышцы готовы к действию. Адреналин диагноста, это единственный допинг, доступный мне на больничном.

Супермаркет гудел.

Люминесцентные лампы заливали ряды продуктов мертвенным белым светом, холодильники вибрировали низким басом, и из динамиков под потолком сочился раздражающий поп-хит, застрявший на припеве, словно заевшая пластинка. Запах свежего хлеба из пекарни мешался с запахом бытовой химии из соседнего отдела, и от этого коктейля начинало подташнивать.

Я толкал тележку. Вероника шла впереди со списком, написанным от руки на листке. Она с профессиональной эффективностью снимала с полок продукты, сверяясь с планом. Ника покупала еду так же, как планировала эвакуацию: по секторам, с контрольными точками, без отклонений от маршрута.

Ноги тяжелели. Адреналиновый запас таял, и слабость, отступившая в машине, медленно, неумолимо возвращалась. Я упёрся ладонями в ручку тележки и перенёс на неё часть веса.

— Илья, возьми пасту. Только из твёрдых сортов, мы на диете, — сказала Ника, не оборачиваясь.

Я потянулся к полке правой рукой. Левая, в кармане куртки, сжимала телефон.

Вибрация.

Короткая, злая, в самую ладонь.

Я развернул корпус так, чтобы стойка с макаронами оказалась между мной и Никой. Отстал на два шага. Вытащил телефон, прикрыв экран ладонью.

Коровин: «Я встал грудью в дверях шлюза. Тарасов орёт матом, обещает спустить меня с лестницы. Шаповалов прибежал на шум. Что за тест делать⁈ Я не могу их держать вечно! Зиновьева поддерживает Тарасова».

Левая рука держала телефон. Правая потянулась машинально, на автопилоте к полке, потому что Ника могла обернуться в любую секунду.

Я напечатал одной рукой, тыча в экран большим пальцем:

«Скажи Саше, что это острая перемежающаяся порфирия. Пусть берёт анализ мочи и ставит баночку на подоконник под прямые солнечные лучи. Ждите 15 минут. Если я прав, то моча потемнеет до цвета портвейна. Порфобилиноген окислится на свету. ДЕРЖИ ТАРАСОВА. Наркоз её убьёт!»

Отправил. Схватил с полки первую попавшуюся пачку и бросил в тележку.

— Ты взял? — Ника обернулась.

— Да, конечно. Спагетти.

Ника посмотрела в тележку. Потянулась. Достала пачку. Повертела перед глазами.

— Илья. Это яичная лапша быстрого приготовления.

Она посмотрела на меня. Потом на пачку и снова на меня.

— Ты вообще здесь? Какой-то бледный. Давление?