Александр Лиманский – Лекарь Империи 19 (страница 26)

Тарасов выругался. Коротко, грязно, устало.

— А Серебряный? — негромко спросил Семён.

Пауза. Длинная. Я почувствовал, как воздух в палате изменился. Кто-то резко сел или встал.

— Магистр Серебряный, — медленно произнесла Зиновьева, — состоит на действительной службе Канцелярии Его Величества. Это означает, что позвонить ему с мобильного телефона в два часа ночи не совсем обычная история.

— А у нас разве обычная история? — спросил Тарасов. — В этой палате, Саша, этой ночью? Что-то обычное осталось?

— Нет, — признала она. — Но вопрос в другом. Как мы до него дотянемся. У нас нет прямого контакта Канцелярии. Никто из нас официально не имеет права напрямую набирать магистра менталистов в экстренной ситуации. Это нарушение протокола.

— Может, и нарушение, — произнесла Вероника, и голос её стал твёрже. — Но контакт у нас есть.

— Где?

— В телефоне Ильи. Серебряный давал ему этот номер после… после всего. Для чрезвычайных ситуаций. Я это знаю. Илья говорил мне. А пароль его телефона я знаю.

Тишина.

Потом быстрые, решительные шаги — Вероника пошла к двери.

— Куда ты? — окликнул её Семён.

— В ординаторскую. Его вещи там. Я не разрешила их отдавать санитаркам. Его телефон в куртке. Через две минуты он уже будет набран.

Дверь хлопнула.

Умница, Ника. Умница. Я горжусь тобой больше, чем собственной операцией на лорде Кромвеле.

Где-то на границе сознания бурундук на моей груди вздохнул:

— Мозги у дамочки работают лучше, чем у всех нас, вместе взятых. Правильно ты её выбрал, двуногий.

Если бы я мог, я бы согласно хмыкнул.

Шаги Вероники стихли в коридоре. Дверь за ней закрылась.

В палате вернулась тишина, но другая, не та тяжёлая, которая стояла после рассказа Фырка, а деловая, рабочая. Команда перестраивалась.

Голос Зиновьевой прозвучал первым. Сухо, ровно, с чётко обозначенной деловитостью. Она снова надела маску диагноста, и я по тону понял: маска стоит плохо, потому что под ней измученное лицо, но Саша умеет носить эту маску как профессиональный инструмент, и сейчас инструмент был нужен.

— Нам надо посчитать, — произнесла она. — Даже если Серебряный откликнется и приедет, это ещё не всё. Это только половина задачи.

— Какая половина? — спросил Семён.

— Астральная. — Зиновьева сделала паузу. — Серебряный умеет работать с ментальным льдом. Он разберёт капсулу изоляции, восстановит астральное присутствие Ильи Григорьевича в собственном теле. Допустим. Я ему верю как специалисту.

— И?

— И это ещё не выведет его из локд-ина, — голос Зиновьевой стал жёстче. — Глеб, Семён, слушайте меня. Илья Григорьевич был отравлен физически. Не только магически. Эрготамин с алхимическим катализатором прошли по его мозгу, как паяльная лампа по тонкой проводке. Сожгли миелиновые оболочки в моторной коре. Нейронные связи между центром и периферией разорваны. Не в одном месте, а сразу во многих. Это не точечный удар, это диффузное поражение.

Слушаю, Саша. Слушаю внимательно. Потому что ты сейчас, возможно, единственная в этой палате, кто правильно ставит диагноз.

— Мы, — продолжила Зиновьева, — сняли острый вазоспазм нитропруссидом. Мы разорвали тромбогенный каскад гепарином. Мы не дали сосудам мозга окончательно заблокироваться. Фырк перезапустил сердце. Это всё работа, которую мы сделали. Всё хорошо. Но метаболизм в моторной коре застопорился намертво. Нейроны живы, но разговаривать между собой не умеют. Между центральной мыслью и периферической мышцей провал. И менталист, сколь бы магистр он ни был, этот провал не уберет. Ментальная магия не ремонтирует миелин.

Тарасов зарычал.

— Саша! Мы и так влили в него всё, что можно! Что ты предлагаешь⁈

— Я не предлагаю, Глеб, — ответила Зиновьева, и впервые в её голосе прорезалось то, чего я от неё никогда не слышал. — Я говорю, что не знаю. Моей квалификации не хватает. Я не справляюсь.

Тишина.

— Я диагност, — продолжила она, и слова шли из неё с трудом, каждое, как вбитая в землю свая. — Я хороший диагност. Но то, что сейчас нужно Илье Григорьевичу, это не просто диагностика. Это нестандартная нейропротекция на грани фола. Уникальный протокол, в котором нужно на шахматной доске разыграть комбинацию: чем блокировать метаболический каскад, чем разогнать митохондрии, чем защитить ствол от гипоксии, причём всё одновременно и в обход стандартных схем. Это уровень Ильи Григорьевича. Это его клиническое мышление. А его у нас нет.

Она помолчала. Голос её дрогнул. Впервые за время, что я её знал, он дрогнул по-настоящему, без театральности.

— Мне нечего ему влить, Глеб. Я просчитала всё, что могла. Мы уткнулись в стену. Если бы сейчас здесь лежал любой другой пациент, я бы признала поражение и готовила бы семью к худшему. Но это Илья Григорьевич. И я не имею права признавать поражение.

Ох, Саша. Ты замечательная.

Я понимаю, как ей сейчас тяжело. Признать, что не справляешься, это для Александры Зиновьевой примерно то же, что для боевого офицера сдать оружие. Но она это сделала. И это, возможно, важнее всех её прошлых диагнозов вместе взятых.

Тарасов молчал. Я слышал, как он дышит, тяжело и неровно.

— Значит, — произнёс он наконец, — у нас два узких места. Астральное и медикаментозное. С астралом поможет Серебряный. А с медикаментозом?

Зиновьева не ответила сразу. Я понял по этой паузе, что у неё есть ответ, но она не хочет его произносить. Потому что ответ ей неприятен.

А я уже догадался. Я ведь тоже диагност. И я знаю только одного человека в империи, чьё клиническое мышление работает настолько же нестандартно и гениально, как моё собственное. При этом, оно лежит совершенно в другой плоскости, в плоскости токсикологии и биохимии, с которой я сам имею дело только от случая к случаю.

Одного. Во всей империи.

И я от этой догадки чуть не произнёс имя вслух. Мысль сильно толкнулась изнутри. Но язык по-прежнему молчал.

Саша, произнеси. Произнеси сама. У тебя получится.

— Я знаю только одного человека, — начала Зиновьева медленно, — чьё клиническое мышление работает так же гениально и аномально, как у Разумовского. Один на всю страну. И он…

— Денис Грач, — перебил её Семён.

Коротко. Без колебания. Молодой ординатор озвучил то, что висело в воздухе, как висит дым над догорающим костром.

— Да, — после паузы согласилась Зиновьева. — Денис Грач.

Молодец, Семён. Я горжусь тобой тоже. Только что ты произнес вслух имя человека, которого Зиновьева не может терпеть. А она подтвердила. Потому что ей важнее правда, чем своё отношение.

А потом я услышал Тарасова. И Глеб выдал такую характеристику, которая хорошо передавала общее отношение команды к Грачу.

— Этот, — Тарасов тяжело выдохнул, — этот надменный шнурок. Да он нас всех тут за людей не считает! Вы забыли, как он в прошлый раз Елизавету ловил? Вытирал руки, пока у девчонки сердце останавливалось! Никакой тебе человеческой реакции! Робот в халате!

— Не робот, — тихо поправила Ордынская. — Просто у него эмпатический режим отключён. Дефект. Или защита.

— Мне без разницы, — отрезал Тарасов, — дефект или защита! Он за пять минут поставил диагноз, который полдня не могли поставить мы, и при этом вёл себя так, будто мы его прислуга! Я его до сих пор простить не могу!

Вот он, Тарасов, во всей красе. Прямой, упрямый, с уязвлённой хирургической гордостью, которая у Глеба обычно зашивается в один глухой шов.

Пауза. Кажется, Тарасов прошёл по палате ещё раз. Потом глухо, сквозь зубы, произнёс:

— Но если эта сволочь приедет и вытащит командира… — Он помолчал. Каждое слово ему давалось с трудом. — Я перед ним лично на колени встану. Посреди этой ординаторской. Прилюдно. И буду стоять, пока он не скажет подняться.

Я мысленно улыбнулся. Глеб, тебе не нужно будет вставать. Я тебя знаю. Грач тебя даже не попросит.

— Я пойду наберу его, — прозвучал спокойный голос Коровина. Ровно и неторопливо. Старый фельдшер обычно так и предлагал разумные решения в кризис. — А уж он-то найдет своего сына.

Шаги. Тяжёлые, медленные шаги Коровина. Он пошёл к двери.

— Захар Петрович, — остановила его Зиновьева. — Объясните Шаповалову всё подробно. Состояние пациента, отказ стандартных протоколов, необходимость экспертной консультации. Ничего не скрывайте. И самое главное. Скажите, что пациент это… Разумовский. Имя сыграет больше, чем все клинические факты.

— Понял, Саша, — спокойно ответил Коровин.

Дверь хлопнула.

В палате снова стало тихо. Я лежал в центре и прислушивался. Монитор пищал ровно, Фырк на моей груди дышал медленно, Ордынская всхлипывала тихо, Семён перебирал пластик стаканчика, Тарасов видимо стоялу окна и рассматривал ночной двор.

Зиновьева подошла к моей койке и остановилась у изголовья. Я слышал её шаги, лёгкие, знакомые. Она постояла минуту молча, потом тихо, почти неслышно, произнесла не мне, а в воздух:

— Илья Григорьевич. Если вы меня сейчас слышите. Мы делаем всё, что можем. И ещё немного сверх этого.