Александр Лиманский – Лекарь Империи 19 (страница 17)

В палате повисла тишина.

Вероника не шевельнулась. Только пальцы её, державшие руку Ильи, сжались чуть сильнее. Она слышала каждое слово. Понимала половину того, что говорила Зиновьева, — и этой половины хватало, чтобы представить остальное.

У дальней стены, в углу, стояла Ордынская.

За сутки она превратилась в собственную тень. Плечи опустились, лицо приобрело восковую прозрачность, под которой проступала сеть тонких голубых вен. Руки она держала вытянутыми перед собой, ладонями внутрь, к кровати, и от кончиков её пальцев к телу Ильи тянулись едва заметные, переливающиеся золотистым свечением нити Искры.

Сканирование.

Безостановочное, упрямое, на грани физических возможностей биокинетика. Елена Ордынская стояла так почти сутки. С короткими перерывами по пять-семь минут, когда Тарасов силой опускал её на стул и совал в руку стакан сладкого чая. Она отпивала два глотка, поднималась и снова становилась к кровати.

Искра биокинетика, направленная в чужое тело непрерывно двадцать четыре часа, — это примерно то же, что непрерывно сжимать кистевой эспандер сутки подряд. Сначала устают пальцы. Потом предплечье. Потом мышца отказывает, и человек физически не может разжать ладонь.

Из правой ноздри Ордынской по губе сочилась тонкая струйка крови.

Она её не вытирала, потому что не замечала. Капля набухла на подбородке, сорвалась вниз и расплылась тёмным пятном на зелёной ткани халата, рядом с десятком таких же, старых и засохших.

Семён, допивший энергетик, заметил это первым. Опустил банку на подоконник, подошёл к Ордынской и молча протянул ей свёрнутый бумажный платок.

Она взяла, не глядя. Приложила к ноздре. Через секунду опустила руку обратно, и нити Искры возобновились.

— Лена, — произнёс Семён тихо, — тебе надо отдохнуть. Ещё час и ты сама окажешься на соседней койке.

Ордынская не отреагировала.

— Она не отреагирует, — сказал Тарасов от стены, устало. — Я уже пробовал. Семь раз за сутки. Бесполезно.

Зиновьева медленно повернулась. Посмотрела на Ордынскую. В её аналитическом взгляде мелькнуло что-то тёплое — то, что обычно пряталось под слоем льда и не предназначалось для посторонних глаз.

— Лена, — произнесла она негромко, — я тебя как старшая прошу. Сядь. На десять минут. Если ты выгоришь, мы останемся без биокинетика, и тогда…

Она не закончила.

Ордынская наконец повернула голову. Медленно, с трудом, как поворачивают голову люди с высокой температурой.

— Там изменения, — произнесла она шёпотом, едва слышным. — В последние полчаса. Искра у него… шевельнулась. Внутри. Я не понимаю. Это не рефлекторный отклик. Это что-то другое.

Все замерли.

Тарасов поднялся со стула. Медленно, не сводя глаз с Ордынской.

— Что значит «шевельнулась», Лена?

— Её заблокировало чем-то, — ответила Ордынская, и голос её дрожал от усталости. — Сутки назад. Астральные каналы стояли глухо — как стена, я в них упиралась и не могла пройти. А сейчас… Сейчас там тонкая-тонкая ниточка прошла. Как будто он сам изнутри пробивается наружу. Сам ищет путь.

Вероника вскинула голову. Впервые за долгие часы оторвала взгляд от неподвижного лица Ильи.

— Он в сознании? — прошептала она. — Он нас слышит?

Ордынская посмотрела на неё. В её уставших, красных глазах стояла такая сложная смесь — боль, зависть, уважение, жалость, — что разобрать её единым словом не получалось.

— Не знаю, — ответила Елена честно. — Но если там внутри шевелится Искра — значит, кто-то её двигает. Мёртвая Искра сама не движется.

Не сдавайся.

Не сдавайся, Разумовский. Думай. Ты умеешь. Тело сейчас — последняя из твоих проблем.

Я был хирургом.

Не просто человеком с медицинским дипломом и дрожащими пальцами, а хирургом — то есть существом, которое десять тысяч часов своей прежней жизни, и ещё неизвестно сколько — этой, провело в условиях, когда между жизнью пациента и его смертью стояла только моя способность думать быстро и точно.

Не чувствовать. Не переживать. Не впадать в панику. Думать.

Эта способность — главный инструмент хирурга. Важнее рук, скальпеля и опыта. Руки можно натренировать. Скальпель можно выбрать. Опыт копится сам собой. А вот ясность мысли в момент, когда из открытого сосуда толчками бьёт кровь, а на мониторе давление проваливается к сорока, — этому не учат. Это либо есть, либо нет.

У меня было.

Есть.

Мышцы молчат — мысль работает. Глаза закрыты — ум видит. Тело заперто — разум на свободе.

Я начал с инвентаризации. Старый трюк из ординатуры, который применяют, когда голова плывёт от усталости и надо собраться: перечислить, что у тебя есть в распоряжении. Медленно, внятно, в столбик.

Первое. Мозг. Работает, судя по тому, что я связно формулирую мысли и распознаю собственное состояние. Корковые функции сохранены. Память на месте. Логика на месте. Способность к дифференциальной диагностике на месте.

Второе. Слух — отсутствует, но это может быть связано не с поражением слуховых путей, а с тотальной сенсорной депривацией из-за блокады всех периферических путей. Если восстановить хотя бы один канал, слух, возможно, вернётся.

Третье. Тактильная чувствительность — отсутствует. То же самое.

Четвёртое. Двигательные функции — отсутствуют полностью. Пирамидные тракты блокированы.

Пятое. И самое важное.

Искра.

У меня осталась Искра. Моя внутренняя энергетическая способность мастера-целителя — источник Сонара, связи с фамильяром и всего, что в этом мире считается магическим.

Искра не идёт по нервам, Искра не зависит от синапсов — она течёт по другим путям.

Астральная проводка. Эфирные меридианы.

Та самая материя, в существовании которой я в прошлой жизни сомневался до последнего, а в этой сомневаться перестал после первого же десятка случаев, когда Сонар показал то, чего не мог показать ни один физический прибор.

Если пирамидные тракты прерваны, астральные меридианы могут быть целы. Логика простая: токсин был нейротропный, он бил по нервной ткани, по миелиновым оболочкам, по синаптическим щелям. Астральная ткань — это другой уровень организации материи, и не факт, что алкалоиды спорыньи с алхимическим катализатором вообще умеют до неё дотянуться.

Проверим.

Я обратил мысленный взор внутрь.

Туда, где у меня в обычном состоянии ощущалось то самое внутреннее свечение, которое я в первые месяцы жизни в новом теле воспринимал как выдумку, а потом, после разговоров с Фырком, научился опознавать как Искру.

Она обычно располагалась примерно в центре груди, чуть ниже сердца, и пульсировала мягким, ровным теплом. Дышала вместе со мной.

Сейчас там был… лёд.

Не пустота, как на месте нити привязки к Фырку. А именно лёд — плотный, стеклянистый, холодный, сковавший обычно тёплое свечение в замороженный монолит. Я ощущал его как хирург ощущает пальпируемое образование в брюшной полости: не видно, но чувствуется плотность, форма, границы.

Катализатор сработал как диэлектрик. Как лёд на поверхности аккумулятора, не дающий току проходить. Искра не угасла, но она была изолирована. Заперта в собственной оболочке, лишённая возможности вытекать наружу, питать меридианы, работать.

Ощущение, если переводить в понятную физиологическую аналогию, было похоже на то, что бывает у ишемической конечности: ткань ещё жива, но кровоток отсутствует, и если не восстановить его в ближайшие часы — начнётся некроз.

Мне нужен путь. Хоть один. Капилляр. Микроскопический обход.

Хирургия — это часто искусство обхода. Артерия закупорена — накладываем шунт. Кишка спаялась — делаем анастомоз «конец в бок». Жёлчный проток перекрыт — выводим стому. Если прямая дорога перекрыта, обходная всегда найдётся, надо только знать анатомию.

Астральной анатомии я не знал.

Зато знал Фырк. Точнее, знал бы, если бы отзывался. Фырка не было. Нить привязки по-прежнему зияла пустым местом в моём сознании, и я решил пока об этом не думать, потому что думать об этом было страшно настолько, что угрожало вернуть недавно улёгшуюся панику.

Позже. Сначала путь наружу. Потом разберёмся, куда делся бурундук.

Я начал методично, с хирургической усидчивостью, ощупывать ледяной монолит изнутри.

Не пробиваться насквозь — это было бы глупо и расточительно, силы в заблокированной Искре и так оставалось немного. А искать трещину. Микротрещину. Дефект в кристаллической решётке, неровность на поверхности монолита, точку, в которой лёд тоньше, чем везде.

Это работа, известная любому хирургу, когда-либо искавшему свищевой ход или затаившееся инородное тело в толще тканей. Нужна усидчивость. Нужна вера в то, что дефект есть. Нужно не паниковать, если первые десять проходов ничего не дают.

Первые десять проходов ничего не дали.