Александр Лиманский – Лекарь Империи 19 (страница 16)

Эхо не отвечало. Эха не было. Крик умирал в точке возникновения, не долетев даже до собственных ушей.

В какой-то момент ярость начала выжигать сама себя. Паника не исчезла, но она провалилась глубже, улеглась на дно сознания и замерла там, свернувшись, готовая подняться при первом же толчке.

Я повис в темноте, опустошённый.

И впервые с момента, когда понял, что заперт, услышал очень тихий, очень далёкий, очень знакомый голос.

Не снаружи.

Снаружи по-прежнему был вакуум.

Изнутри.

Хирургический, холодный, язвительный голос самого себя прежнего.

Ну и что ты бьёшься, Разумовский? Даст это тебе что-нибудь? Поможет пациентам? Вытащит тебя? Нет. Тогда прекрати истерику и начни думать. Ты же лекарь. Ты умеешь это — думать, когда кругом ад.

Я не ответил ему. Пока не мог.

Но темнота сжалась чуть плотнее, отгораживая меня от собственной паники, и в этой новой плотности появилось место, в котором можно было хотя бы попытаться начать сначала.

Через сутки.

В палате интенсивной терапии Петушинской ЦРБ воздух густел от усталости и лекарств. Он стоял плотный, осязаемый, и каждый вдох давался тяжело, словно приходилось проталкивать в лёгкие густую, пыльную вату.

Светящийся циферблат на стене показывал два часа ночи. Двадцать четыре часа и одна минута с того момента, как мастер-целитель Илья Разумовский упал на пол маленькой ординаторской, и жизнь всей команды разделилась на «до» и «после».

У изголовья койки сгорбилась Вероника.

За сутки она похудела — не фигурой, конечно, так быстро не худеют, а лицом. Кожа на скулах обтянулась плотнее. Под глазами залегли не синяки, а тени, похожие на мазки серой акварели. Губы растрескались, потому что она забывала пить.

Волосы были собраны в неряшливый пучок на затылке, и из пучка выбились пряди, обрамлявшие лицо.

Правая рука её держала правую руку Ильи. Двадцать четыре часа. Без перерыва.

За этот промежуток к ней трижды подходили — Тарасов, Зиновьева, потом Коровин, вернувшийся из кафе. Каждый говорил почти одни и те же слова: «Ника, иди отдохни, поспи хотя бы два часа, мы подежурим». Каждому она отвечала одним и тем же: «Нет». Тихо, коротко, не объясняясь и не срываясь на надрыв. Просто «нет». И рук не разжимала.

На столике у койки остывал третий по счёту стакан чая, принесённый Ордынской. Два предыдущих стояли рядом, нетронутые, с плёнкой на поверхности.

У окна, у широкого подоконника, превращённого командой в импровизированный стол, расположился Семён Величко.

В руке молодого ординатора хрустела открытая банка энергетика — третья за последние двенадцать часов. Под глазами Семёна залегли тёмные круги, куда более глубокие, чем полагалось бы двадцатипятилетнему, и в этих кругах читалась вся хроника последних суток: поездка в Петушки, ночь в кафе, обратная дорога во Владимир за оборудованием, экспресс-лаборатория, снова сюда.

Он сделал долгий, жадный глоток и поставил банку.

— Докладываю, — голос его звучал сухо, по-деловому, с той особенной ровностью, которая появляется у людей после третьих суток без нормального сна. — Коровин и я были правы. На складе кафе «Уют» мы нашли мешок муки — дешёвая, неочищенная ржаная мука с тверской оптовой базы, поставка недельной давности. Из этой муки пекли фирменные лепёшки, которые хозяин подавал ко всем блюдам бесплатно, как комплимент от заведения. Экспресс-тест на рожки спорыньи показал запредельную концентрацию алкалоидов: эрготамин, эргокристин, эргокриптин в пиковых значениях. Зерно обсеменено ещё на поле, размолото вместе с рожками, и в таком виде ушло в общий замес. Хозяин сэкономил три копейки на сырье и получил в каждой лепёшке дозу, способную вытянуть на «антонов огонь».

Семён перевёл дыхание.

— Но сам по себе этот мешок никого бы так не убил, — продолжил он. — Эрготизм — болезнь медленная, недель и месяцев. А у нас всё развернулось за минуты. И вот тут — катализатор.

Он достал из кармана халата распечатку с экспресс-лаборатории. Развернул, положил на подоконник рядом с банкой энергетика.

— Мы взяли образцы из муки, с разделочной доски, со стенок деж, с фильтров вытяжки, с посуды, — голос Семёна стал жёстче. — Везде пусто. А вот в самой муке — та самая серебристо-серая пыль из колбочки. Не слоем поверху, не щепоткой сбоку, а именно просыпавшаяся внутрь, перемешанная с зерном. Экспресс-хроматография показала алхимический концентрат, применяемый в спортивной медицине. Легальный, между прочим, препарат. По документам — ускоритель нервной проводимости: взбадривает кору, подгоняет рефлексы, чуть-чуть улучшает кровоток в мозге. Его закачивают в раздевалки боксёров и фехтовальщиков перед турнирами, и за час выступления атлет выжимает на двадцать процентов больше. Безвредно. В инструкции чёрным по белому — побочных эффектов при пероральном применении не обнаружено.

Он помолчал. Губы сжались в тонкую линию.

— Мы нашли хозяина. Сидит в обезьяннике петушинского райотдела, трясётся, как лист на ветру. Следователь уже его поспрошал. Картина складывается следующая. Хозяин подрабатывал на стороне: через знакомого завхоза из местного спортзала брал оптом этот самый концентрат и перепродавал на рынке спортсменам-любителям. Коробки с препаратом хранил в той же кладовке, где стоял мешок с мукой. На прошлой неделе, когда тащил коробку, уронил, одна банка открылась, и часть содержимого просыпалась прямо в раскрытый сверху мешок.

Семён перевернул распечатку.

— Дословно, с его слов: «Ну и что. Препарат же безвредный, в аптеке продаётся. Зерно дешёвое, выбрасывать жалко. Я подумал — ничего страшного, ну съедят люди, бодрее будут».

Тарасов, сидевший у стены, медленно выпрямился. Стул под ним скрипнул.

— Ничего страшного, — повторил он ровно. — Значит, ничего страшного. Он ссыпал в муку алхимию и решил, что бодрее будут.

— Именно.

— Ох, твою мать…

Глеб Тарасов произнёс это тихо, с таким устало-горьким выдохом, с каким хирурги обычно встречают истории про человеческую глупость, обошедшуюся дороже любого злого умысла.

— Спорынью в муке он не учёл, — продолжил Семён. — Да и не могу знать про ней. Не проверял, закупщик зерна о рожках ему не докладывал, а сам ни разу в жизни мешок не просеивал. И никому, буквально ни единой душе на свете, не приходило в голову, что алхимический спорт-концентрат, попав в организм вместе с алкалоидами спорыньи, катастрофически ускоряет их метаболизм. Вероятность такого совпадения на рынке — одна на миллион. Два независимых греха хозяина, никак не связанных между собой: первый — зерно взял подешевле, без сертификата; второй — приторговывал препаратом из-под полы и уронил. Банка просыпалась, мука приняла гостя, лепёшки пошли на столы. В крови посетителей два компонента встретились впервые в истории и… получилась бомба с часовым механизмом, которую никто не собирал. Её собрала сама случайность.

Он свернул распечатку.

— Теперь с хозяином разбирается Инквизиция. Там же хищение препарата, отравление по неосторожности в массовой форме. Букет в общем. Лет на восемь-десять он заработал. Пока сидит, икает и рассказывает магистру, что «ничего страшного же не случилось».

В палате повисла тишина.

Зиновьева стояла у изголовья, у монитора, спиной к окну.

— Нам надо проверить Веронику, — сказала она.

— Не надо, — тихо откликнулась девушка, по-прежнему сжимая руку Ильи. — Я не ела эти лепешки. Не люблю ржаной хлеб.

— А Илья Григорьевич? — спросила Зиновьева. — Он ел?

Вероника промолчала. Лишь несколько секунд, но этого хватило всем, чтобы понять — она борется с собой.

— Я не помню, — наконец, ответила она.

— Не страшно, — понимающе сказала Зиновьева. — Если у него тоже, что и у других, то мы его вытащим.

Она не обернулась. Только медленно, тяжело кивнула, глядя на кривую ЭКГ, ползущую по экрану — ровную, синусовую, почти издевательски правильную при всём, что творилось в данный момент в артериях мозга лежащего под монитором пациента.

— Подтверждение диагноза, — произнесла она ровно. — Подтверждение катализатора. Подтверждение источника.

Она помолчала.

— И ни на йоту не ближе к выздоровлению.

Тарасов, сидевший на стуле у противоположной стены, поднял голову. Лицо его, за сутки обросшее щетиной и осунувшееся, выразило то мрачное хирургическое недоумение, которое появляется у людей его ремесла, когда медицина отказывается работать по учебнику.

— Саша, — сказал он тяжело, — давай по порядку. Что мы влили за эти сутки?

Зиновьева перевела взгляд с монитора на планшет с назначениями. Зачитала, не заглядывая, по памяти, потому что давно знала наизусть:

— Нитропруссид натрия — непрерывная инфузия двадцать четыре часа. Гепарин — болюс пять тысяч, затем инфузия под контролем АЧТВ. Дексаметазон — шестнадцать миллиграммов в сутки. Маннитол — для снижения внутричерепного давления. Церебролизин — пять ампул в капельнице. Кортексин. Магния сульфат. Глюкозо-инсулиновая смесь. Мы вливаем в него половину фармакопеи, какую можно вливать при нейроваскулярной катастрофе на фоне отравления.

Она подняла глаза от планшета.

— И ноль динамики.

Тарасов выругался сквозь зубы — коротко, мрачно, грязно.

— Сосуды мозга не реагируют, — продолжила Зиновьева, и в её ровном голосе впервые за сутки прорезалась трещина. — На нитропруссид обязан быть ответ. У любого нормального человека при такой дозе давление бы упало ниже семидесяти, а у него — восемьдесят пять на пятьдесят, как вкопанное. Значит, вазодилататор не работает. Значит, катализатор въелся в сосудистую стенку на молекулярном уровне, и классические препараты просто проходят мимо. Спазм держит. Ишемия продолжается. Нейроны моторной зоны и ствола мозга медленно умирают, и остановить это мы не можем.