Александр Лиманский – Лекарь Империи 18 (страница 37)

Я уже взял Веронику под руку. Она допила эспрессо в три глотка, с практичностью бригадного фельдшера, привыкшего пить кофе между вызовами, и поставила пустой стаканчик на край стола.

— Всего доброго, подмастерье Белов, — сказал я, направляясь к выходу. — Круассаны можете оставить себе. Свежие лучше, чем вчерашние, вы абсолютно правы.

Мы шли по коридору к лестнице, и за спиной нарастала тишина человека, чья картина мира только что дала трещину. А потом тишина не выдержала.

— Но как же… — донеслось из глубины архива приглушённое, полное священного ужаса бормотание. — Вы же гений…

Вероника фыркнула. Тихо, в кулак, стараясь не расхохотаться на весь подвальный этаж. Я сжал её локоть чуть крепче и ускорил шаг.

На плече покалывал Фырк.

— Бедный мальчик. Носил кофе гению, а гений даже папочку не открыл. Представляешь, какие у него сейчас муки? Он будет рассказывать эту историю внукам. В лицах. С круассанами. Высокомерно с твоей стороны, двуногий.

— Я не хотел, — мысленно ответил ему я. — Просто я не знаю как вести себя, когда ко мне такое…

— Внимание? — предположил Фырк.

— Именно, — подтвердил я. — Ну не привык я к славе.

Чёрный «Патриарх» ждал у служебного входа, и водитель Саша распахнул заднюю дверь прежде, чем мы успели спуститься с крыльца.

Мы сели. Бронированная дверь закрылась с мягким, тяжёлым чавканьем, отрезая мартовский ветер и шум Пироговской улицы. Машина тронулась, и за тонированными стёклами поплыла Москва — серая, влажная, дышащая талым снегом и выхлопными газами.

Вероника молчала ровно столько, сколько потребовалось «Патриарху», чтобы выехать со двора клиники и влиться в поток на проспекте. Потом она повернулась ко мне, отпила из третьего стаканчика, который прихватила с подноса Белова, и посмотрела так, как смотрят перед тем, как снять повязку с раны: решительно и без иллюзий.

— Так, — сказала она. — А теперь рассказывай. Кто там дышал мне в затылок и что ты скрываешь?

Голос был ровным. Слишком ровным для женщины, которая полчаса назад стояла в архиве, придавленная астральным давлением существа. Профессиональная выдержка фельдшера скорой помощи: внутри шторм, снаружи протокол.

Я мог бы уклониться и дать половину правды, как обычно делают лекари, объясняя родственникам, почему операция затянулась на лишний час. Мог бы сослаться на усталость и пообещать поговорить позже.

Но на безымянном пальце Вероники сидел бриллиант, и этот камень означал контракт. Не юридический, а скорее человеческий. Контракт, по условиям «потом расскажу» больше не принималось в качестве ответа.

Посмотрел на Сашу. Тот все сразу понял и закрыл звуконепроницаемую перегородку между нами.

— Мой генетический отец — носитель древней крови, — начал я. — Лукумоны. Этрусские жрецы, если тебе это о чём-то говорит. Эта кровь даёт способность видеть духов и привязывать их к себе. По этой линии я вижу Фырка, Ворона, Шипу, сэра Бартоломью. Всех.

Вероника слушала, не перебивая. Стаканчик с эспрессо замер на полпути ко рту.

— Существо в архиве — Ррык, — продолжил я. — Хранитель Москвы. Девятисотлетний дух-лев. Он приходил не ко мне лично, а по делу. Духи в опасности из-за таких, как Демидов, и Ррык согласился попробовать связаться с Советом Старейшин. Это что-то вроде их верховного органа. Не спрашивай, как он устроен, потому что я и сам толком не знаю.

Я замолчал. За окном проползла Садовая, забитая автомобилями до хронического стаза. Водитель Саша молча перестроился в крайний левый ряд, и чёрный «Патриарх» двигался сквозь московский трафик, как тромб через артерию: медленно, неотвратимо, расталкивая эритроциты такси и маршруток одним фактом своего существования.

Вероника опустила стаканчик. Посмотрела в окно. Потом на свою руку, где на безымянном пальце горел бриллиант, ловя тусклый свет пасмурного дня. Потом на меня.

Тишина в салоне длилась секунд пятнадцать.

Напряжение лопнуло, когда Вероника улыбнулась.

Уголком губ, с тем тонким, чуть ироничным прищуром, который я впервые увидел ещё в приёмном покое Муромского центра, когда она отчитывала пьяного пациента, пытавшегося сбежать из реанимации.

— Значит, — произнесла она медленно, катая слова на языке, — я выхожу замуж не за простого хирурга, а за потомка древних тосканских жрецов?

Пауза. Она повертела кольцо на пальце. Бриллиант послушно вспыхнул.

— Надо было брать то платье за полмиллиона, — заключила Вероника с абсолютно серьёзным лицом. — Дешевить с жрецами нельзя.

Смех вырвался прежде, чем я успел его остановить. Короткий, хриплый, с привкусом облегчения, который я ощутил физически.

— В следующий раз возьмём два, — сказал я.

Она потянулась через подлокотник, взяла мою руку и переплела пальцы. Крепко, по-хозяйски, как берут инструмент, который больше не собираются выпускать. Ладонь у неё была тёплой от стаканчика с эспрессо и чуть шершавой — руки медика все-таки.

— Ты мне расскажешь всё, — повторила она. — Про отца, про кровь, про этрусков. Подробно, с самого начала, когда мы вернёмся домой и сядем на нашу кухню, и я заварю чай, и ты никуда не денешься. Договорились?

— Договорились, — ответил я.

На плече шевельнулся Фырк. По нити привязки просочилось одобрение — сдержанное, почти неохотное, каким бурундук маскировал всё, что грозило перерасти в сентиментальность.

— Хорошая женщина, — сказал он. — Для двуногой. Крепко держит. Не отпускай эту.

Я чуть сжал пальцы Вероники в ответ.

Особняк Канцелярии встретил нас равнодушно, как приёмный покой встречает повторного пациента: бюрократическая готовность вместо эмоций. Чугунные ворота разъехались при приближении «Патриарха», охранник у двери кивнул, и я поднялся по знакомой мраморной лестнице, оставив Веронику в машине.

Пять минут. Больше я не собирался здесь задерживаться.

Серебряный сидел за столом в своём кабинете — том самом, с камином и портретами на стенах. Перед ним лежали документы, но я заметил, что верхняя папка была закрыта, а перьевая ручка — сухой. Он не работал. Просто ждал.

Магистр-менталист поднял голову, и серые глаза остановились на мне с привычным уже цепким, рентгеновским вниманием. Я перестал воспринимать его как угрозу. Всего лишь инструмент и рабочий навык. Сонар для менталистов, можно сказать.

— Ррык ушёл к Старейшинам, — сказал я с порога, не утруждая себя приветствием. — Обещал попробовать. Сроки — месяцы, возможно больше. Мы ждём.

Серебряный откинулся в кресле. Пальцы его сплелись на животе, и этот жест я уже умел читать: раздумье, взвешивание, калькуляция. Сколько стоит отпустить Разумовского в Муром и сколько стоит удержать.

— И? — спросил он ровно.

— И всё, — ответил я. — Я лекарь, Игнатий. Лекарь, а не спецназ по захвату артефакторов. Демидова берите сами, у вас для этого целая Канцелярия. Если понадоблюсь для медицинской экспертизы астральных травм — звоните. Я приеду. Но охотиться на магистра Гильдии — не моя специальность.

Камин потрескивал. За окном шумела Москва.

Серебряный смотрел на меня, и я видел, как за его лбом работает знакомый механизм: сортировка, оценка, раскладка по полочкам. Менталист просчитывал варианты, и я знал, что в каждом из них мой отъезд в Муром создавал ему проблему. Лекарь с кровью Лукумонов, способный видеть духов и общаться с Хранителем Москвы, был слишком ценным активом, чтобы отпускать его за триста километров.

Но у Серебряного хватало собственных проблем. Арест магистра Гильдии — это не ночная операция с автоматчиками и наручниками. Это политика, согласования, подписи, разрешения. Демидов — заместитель главы Владимирской Гильдии, и его нельзя тронуть без санкции сверху. А «сверху» в Империи означает такие кабинеты, куда даже менталисты Канцелярии заходят, предварительно постучав.

— Хорошо, Илья Григорьевич, — произнёс Серебряный наконец, и в голосе его легло едва уловимое неудовольствие, как горечь на дне чашки, которую допили до конца. — Отдыхайте в Муроме. Я свяжусь.

Он помолчал. Потом добавил, чуть тише:

— Поздравляю с помолвкой.

Разумеется, он знал. Я даже не стал удивляться.

— Спасибо, — сказал я и вышел.

Гостиница отпустила нас быстро.

Вещей было немного: один чемодан на двоих, пакет с изумрудным платьем, аккуратно сложенным и переложенным папиросной бумагой. Я расплатился на рецепции, портье пожелал счастливого пути, и через двадцать минут мы уже выруливали со двора.

Мой белый седан мирно простоял на гостиничной парковке два дня и завёлся с первого оборота. Двигатель заурчал ровно, приборная панель засветилась знакомым тёплым светом, и я привычно обхватил руль, чувствуя, как с каждой секундой возвращается ощущение контроля. Чёрные «Патриархи», водители в костюмах, канцелярские особняки — всё это отступало, и на его место приходило простое, понятное действие: руки на руле, глаза на дорогу, зеркала настроены.

Вероника устроилась на пассажирском сиденье, сбросила туфли и подтянула ноги. Знакомая привычка: она всегда сидела так, поджав колени и обхватив их руками, похожая на кошку, свернувшуюся в гнезде.

Мартовская Москва расступалась перед капотом неохотно, выплёскивая на лобовое стекло грязные брызги из-под колёс впереди идущих машин. Дворники мерно скребли по стеклу. Навигатор вёл к МКАД, обещая три часа до Мурома при хорошем раскладе.

На развязке Третьего кольца я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Москва уходила: шпили, купола, стеклянные башни деловых кварталов, и всё это мешалось с низким небом и подсвечивалось мартовским солнцем, пробивавшимся сквозь рваные облака.