Александр Лиманский – Лекарь Империи 18 (страница 33)

Вероника села в постели. Одеяло соскользнуло с плеча, обнажив ключицу, на которой я ещё вчера…

Я тряхнул головой. Не время.

— Я еду с тобой, — заявила она. Операционные медсёстры так говорят «стерильность нарушена» — без вопросительных знаков и пространства для дискуссии.

— Вероника…

— Мы теперь одна семья, Илья, — она подняла правую руку, и бриллиант на безымянном пальце поймал утренний свет, рассыпав по стене крохотную радугу. — И я не собираюсь сидеть в номере, пока ты ищешь информацию о тех, кто калечит людей.

Я посмотрел на неё. В моей голове промелькнул аргумент «это может быть опасно», и я тут же его отбросил, потому что эта женщина не нуждалась в моих лекциях о безопасности.

— Собирайся, — сказал я и улыбнулся. — Быстро.

Она улыбнулась в ответ и выскользнула из кровати — босая, в одной ночнушке, доходившей ей до колен. Кольцо блеснуло на её руке, и я поймал себя на том, что мне нравится этот блеск. Нравится привыкать к нему.

Сборы заняли двадцать минут — рекорд для двоих.

Я принял холодный душ, натянул вчерашнюю одежду и сделал мысленную заметку: купить что-нибудь свежее при первой возможности, потому что второй день в одном комплекте — это допустимо для ординатора, но не для мастера-целителя, прибывающего в Центральную Клинику. Вероника привела себя в порядок с той скоростью, с какой медики собираются по тревоге: лицо умыто, волосы в хвост, джинсы, свитер, готова.

Кофе мы взяли на бегу — в фойе «Метрополя», у стойки, где сонный бариста выдал два двойных эспрессо в бумажных стаканчиках. Горький, крепкий, обжигающий. Именно то, что нужно, чтобы переключиться с режима «человек, проснувшийся рядом с любимой» на режим «лекарь, у которого впереди рабочий день».

Чёрный «Патриарх» стоял у входа, и Саша ждал за рулём. Свежий, выбритый, как будто и не было ночи. Либо у него была смена, либо сотрудники Канцелярии действительно не спали.

В машине я связался с Фырком. Бурундук отозвался не сразу.

— Двуногий, — протянул он. Голос его был хриплым, расфокусированным. — Который час?

— Восемь утра. Подъём. Мы едем в Центральную Клинику.

Пауза. Ленивая сонливость в мысленной связи мгновенно сменилась напряжением — как будто кто-то перещёлкнул канал с лёгкой музыки на экстренный выпуск новостей.

— Центральная Клиника, — повторил Фырк, и голос его потеплел. — Ррык.

Хранитель Москвы, древний лев, старый друг Фырка — тот самый, что остановил время во время операции на Ксении, выжал себя до последней капли Искры, а потом вернулся в астральную форму и объявил себя моим покровителем.

Я помнил его глаза.

— Давно его не видел, — протянул Фырк задумчиво. — С тех пор, как мы вытащили девчонку Императора. Надеюсь, старый хвостатый восстановился. Он тогда отдал столько энергии, что я всерьёз боялся за него.

— Он восстановился, — сказал я. — Я уверен.

— Хорошо, — Фырк помолчал, и мысленная связь стала серьёзнее. — Двуногий, только учти: мы в прошлый раз спасали дочь Императора — это было дело, от которого Ррык не мог отвернуться. А сейчас мы придём к нему с вопросами, о которых Совет Старейшин запретил говорить с людьми. Ррык — мой друг, но он и Хранитель. У него свои обязательства. Не факт, что он захочет нарушать запрет во второй раз.

— Он уже нарушил его, когда спас Ксению, — ответил я. — И когда объявил себя моим покровителем. Обратной дороги нет.

— Логично, — признал Фырк. — Но всё равно… будь с ним уважительным, ладно? Он не из тех, кого можно строить, как ты строишь Серебряного.

— Я никого не строю.

— Ага. Расскажи это Серебряному.

Центральная Клиника Гильдии Целителей занимала целый квартал на Пироговской улице. Монументальное здание из серого гранита, с колоннами, портиком и бронзовыми двустворчатыми дверями, за которыми начиналась другая вселенная.

Если Муромский Диагностический центр был «полевым госпиталем» — компактным, злым, заточенным под результат, то Центральная Клиника представляла собой имперский линкор: огромный, величественный, вооружённый до зубов и не привыкший торопиться.

Саша высадил нас у парадного входа. Я вышел первым, подал руку Веронике, и мы поднялись по широким ступеням. Фырк сидел у меня за пазухой, в астральной форме.

Пропуск Серебряного сработал безукоризненно. Охранник на входе считал штрих-код, сверился со списком и молча кивнул, пропуская нас через турникет.

Ни вопросов, ни проверки документов у Вероники. Имя Серебряного действовало как анестезия: отключало любое сопротивление.

— Мастер Разумовский!

Голос. Звонкий, восторженный, совершенно неуместный в мраморной тишине вестибюля. Он ударил по ушам ещё до того, как я увидел его обладателя.

Молодой лекарь летел к нам по коридору. Длинные ноги мелькали с частотой, опасной для окружающих, полы белого халата развевались за спиной, и весь его облик излучал энергию стажёра, получившего задание, ради которого стоило родиться.

Лет двадцать пять, русые волосы, торчащие во все стороны, очки в тонкой металлической оправе и бейджик на груди: «Белов А. Д., подмастерье».

— Мастер Разумовский! — повторил он, подлетев к нам и едва не врезавшись в кадку с фикусом. — Для меня такая честь! Такая честь, вы даже не представляете!

Он протянул руку, а я пожал её. Крепкое, торопливое рукопожатие, влажная ладонь, пульс учащённый. Человек нервничал от восторга. Я мысленно вздохнул.

— Мы тут в столице зачитываемся отчётами из Мурома! — частил Белов, не выпуская мою руку и глядя на меня глазами спаниеля, увидевшего хозяина после разлуки. — Ваша операция на открытом сердце — это же прорыв! А диагноз с паразитами в печени — это вообще! Мы на кафедре разбирали ваш случай три дня, и профессор Карпов сказал, что такой уровень диагностики он видел только… только…

— Коллега, — перебил я, осторожно высвобождая пальцы из его хватки. — Спасибо. Ценю. Это Вероника Орлова, мой… ассистент.

Белов перевёл восторженный взгляд на Веронику, и я увидел, как его глаза за очками расширились при виде кольца на её руке. Мозг молодого подмастерья заработал, складывая два и два: мастер Разумовский, красивая женщина, бриллиант на безымянном пальце.

Уравнение решилось мгновенно, и восторг в его глазах удвоился. он попал не просто на встречу с кумиром, а на встречу с кумиром в романтических обстоятельствах. Бедняга Белов выглядел так, будто выиграл в лотерею дважды за одно утро.

— Очень приятно, Вероника… простите, не знаю отчества…

— Сергеевна, — подсказала Вероника и сжала его руку коротко, по-деловому, спрятав улыбку в уголке губ. Я поймал её взгляд — в нём плескалось веселье, тщательно замаскированное под вежливость.

— Нам нужны архивы, подмастерье Белов, — сказал я, направляя разговор в рабочее русло. — Подвальный уровень, хранилище «Б». Астральная медицина.

— Да-да, конечно! Идёмте! Я всё покажу! — Белов развернулся и зашагал по коридору с энтузиазмом поводыря, ведущего слепых по минному полю. — Тут через центральный холл, потом налево, мимо рентгенологии, потом лестница вниз…

Он трещал без остановки пока мы шли.

Вероника шла позади и давилась смехом. Я чувствовал это затылком — вибрацию сдерживаемого хохота, от которого у неё тряслись плечи.

Фырк за пазухой тоже ехидничал.

— Двуногий, у тебя фанат. Натуральный, без примесей. Ещё немного и он попросит автограф на стетоскопе.

Мы спустились по лестнице на подвальный уровень. Коридор здесь был уже, потолки ниже, освещение — тусклые лампы дневного света, гудевшие с частотой пятьдесят герц.

Белов провёл карточкой по считывателю, и тяжёлая дверь с надписью «Хранилище Б. Доступ ограничен» отъехала в сторону.

Архив.

Огромное длинное, низкое, уходящее в полумрак помещение. Ряды стеллажей до потолка, забитые папками, фолиантами, картотечными ящиками. Пыль висела в воздухе неподвижным облаком, подсвеченная редкими лампами, и в этой пыли плавали мельчайшие частицы, похожие на золотистые искры.

В центре стоял стол.

— Вот, — Белов обвёл рукой пространство с гордостью экскурсовода. — Секция «Астральная медицина» — стеллажи с третьего по одиннадцатый. «Духи-хранители» — с двенадцатого по восемнадцатый. Карточки систематизированы по годам, внутри — по алфавиту. Если нужна помощь с навигацией…

— Коллега, — сказал я.

Белов замолчал на полуслове. Рот остался открытым, глаза — преданными.

— У меня раскалывается голова после перелёта, — произнёс я тоном, в котором усталость была абсолютно наигранной. — Буду крайне признателен, если вы подниметесь в буфет и принесёте нам три самых крепких эспрессо. Мы пока тут осмотримся.

Белов просиял. Его лицо вспыхнуло — человек, получивший ответственнейшую миссию. Не кофе принести, а спасти жизнь, не меньше.

— Три эспрессо! Сейчас! Мигом! — он уже пятился к двери, не сводя с меня восторженных глаз. — Самые крепкие! С двойной порцией! Может, круассаны? Печенье?

— Эспрессо достаточно.

Он кивнул и исчез за дверью. Шаги простучали по коридору и затихли на лестнице.

Вероника повернулась ко мне и посмотрела с выражением, в котором сдерживаемый смех наконец прорвался.

— «У меня раскалывается голова после перелёта», — повторила она, передразнивая мою интонацию. — Бедный Белов. Он сейчас принесёт тебе весь буфет на подносе. Вместе с буфетчицей.

— Зато у нас есть минут пятнадцать тишины.