Александр Лиманский – Лекарь Империи 18 (страница 20)

— Чертов барон!

Тарасов ударил кулаком по столу. Стаканы подпрыгнули, чай выплеснулся на карту Елизаветы, и Зиновьева машинально, не глядя, подхватила мокрый бланк и отодвинула его на край.

— Чертов барон! — повторил Тарасов, и лицо его побагровело — жила на виске вздулась, шея налилась краской, и Семён на секунду испугался, что Тарасова самого придётся реанимировать. — Решил отбить невесту у собственного сына! Накачал девку приворотом, а сверху шлифанул своим швейцарским успокоительным, чтобы не рыпалась! Дочку себе нашёл, сволочь престарелая!

— Глеб… — начала Зиновьева.

— Что «Глеб»⁈ — Тарасов вскочил, и стул за ним отлетел к стене. — «Приходила в кабинет и плакала»! Помнишь? Он сам говорил! «Мой свет»! У кровати сидел, руки тряслись! Это не отцовская забота, Александра! Это мужик, который подсел на молодую бабу и не может остановиться!

Семён молчал, потому что Тарасов говорил то, что все они думали с того момента, как барон назвал Елизавету «мой свет» у кровати. Мысль была мерзкой, липкой, и хотелось отмахнуться от неё. Но в свете диагноза Грача отмахнуться уже не получалось.

Зиновьева сидела с прямой спиной, губы сжаты, и Семён видел, как у неё ходят скулы — она стискивала зубы, удерживая внутри что-то, что просилось наружу. Но она молчала.

Потому что Зиновьева никогда не говорила о людях то, чего не могла доказать лабораторно.

— Осуждать — не наше дело, Глеб, — голос Коровина прозвучал негромко, но Тарасов замолчал. Как всегда.

Было в этом тихом голосе что-то такое, что останавливало людей — спокойная тяжесть прожитых лет, которая давила на собеседника, как гранитная плита.

— Жизнь сложнее, чем кажется, — продолжил Коровин. Он сидел у двери, привалившись спиной к стене, и вертел в руках пустой стакан. — Люди делают страшные вещи от отчаяния. Или от любви. Иногда и от того, и от другого одновременно. Наше дело вылечить последствия. Остальное для следствия и суда.

Тарасов шумно выдохнул. Постоял, упираясь кулаками в стол, раздувая ноздри, как загнанный конь. Потом медленно, с усилием, разжал кулаки.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ладно. Лечить, так лечить.

Грач в этот момент встал.

Движение было таким естественным, что Семён не сразу понял, что происходит. Грач просто поднялся со стула, как человек, которому пора идти на обед. Одёрнул хирургический костюм. Посмотрел на команду — по очереди, спокойно, как преподаватель, закончивший лекцию и оценивающий, дошёл ли материал до аудитории.

— Мне это уже неинтересно, — сказал он. — Диагноз я вам поставил. Механизм химического конфликта объяснил. Чем растворять синий осадок — написано в любом учебнике по токсикологии, раздел «хелатирование полимерных комплексов». Плюс N-ацетилцистеин внутривенно для детоксикации метаболитов, но это вы и без меня знаете. Дальше сами.

Он направился к двери. Остановился в проёме, обернулся.

— Бывайте, — сказал он и вышел.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Тарасов смотрел на закрывшуюся дверь с выражением, которое Семён мог описать только как оскорблённое восхищение. Нечто среднее между «убил бы» и «чёрт, он хорош».

— Сукин сын, — произнёс Тарасов тихо.

— Гениальный сукин сын, — поправил Коровин ещё тише.

Зиновьева хлопнула ладонью по столу — не от злости, а от решимости. Звук был резкий, деловой, и он переключил комнату из режима рефлексии в режим работы.

— Хватит, — сказала она. — Семён, за мной. Идём готовить хелатный раствор и промывать кишку Елизавете. У нас есть этилендиаминтетрауксусная кислота в лаборатории, хватит для первой дозы. N-ацетилцистеин — в аптечном шкафу, второй этаж. Двигаемся.

— Я иду к Штальбергу, — Тарасов перебил, и лицо его снова налилось краской, как будто кто-то повернул кран горячей воды. — Объясню этому аристократу, что он чуть не убил девку своей похотью.

Коровин поднялся. Тяжело, опираясь на стену, как будто за последний час постарел на десять лет.

— Я с тобой, — сказал он. — Чтобы ты дел не наворотил.

Тарасов дёрнул плечом — мол, обойдусь — но спорить не стал. Коровин шёл за ним по коридору молча, в двух шагах позади, как конвоир при буйном пациенте.

Переговорная была стеклянной — стены из закалённого стекла от пола до потолка, так что происходящее внутри просматривалось из коридора, как рыбки в аквариуме. Штальберг-старший и Штальберг-младший сидели по разным углам длинного стола, и оба выглядели так, будто прошли через мясорубку.

Тарасов вошёл без стука.

Дверь ударилась о стену, стекло задребезжало, и оба Штальберга вздрогнули — Альберт поднял голову, барон повернулся.

— Какого хрена вы творите, барон⁈ — Тарасов шёл к столу. — Вы чуть не убили девушку!

Штальберг-старший открыл рот, но Тарасов не дал ему вставить ни слова.

— Нельзя мешать экспериментальные успокоительные с приворотными зельями! — рявкнул он, и голос его заполнил стеклянную переговорную, отражаясь от стен, как эхо в пустой операционной. — Ваш швейцарский нейромодулятор вступил в реакцию с алхимическим субстратом в её кишечнике! Образовался полимер! Токсичный, летальный полимер, который выжигает ей кровь изнутри! Вы ей кишки сожгли, ваше благородие! Она полчаса назад пережила остановку сердца, потому что вы решили поиграть в алхимика!

Коровин стоял в дверях, перекрывая выход. Лицо его было неподвижным, как у сфинкса, но глаза следили за Тарасовым, оценивая дистанцию, готовясь перехватить, если хирург решит перейти от слов к рукам.

Барон медленно встал. Оттолкнулся от стола обеими руками, выпрямился, и Коровин заметил, что его колени дрогнули, прежде чем выдержали вес.

— О чём вы говорите, уважемый?.. — произнёс Штальберг хриплым голосом. — Я не давал ей никаких приворотных зелий.

Лондон.

Ордынская заснула в девять вечера.

Я услышал, как она прошла в свой номер — смежный с моим, через общую гостиную, — как щёлкнул замок, как скрипнула кровать, и через три минуты наступила тишина.

Организм молодого лекаря, даже тренированный суточными дежурствами, имеет предел, и Лена до этого предела добралась ещё днём, а последние часы держалась исключительно на адреналине и профессиональной гордости.

Я сидел в кресле у окна.

За стеклом жил ночной Лондон — фонари, мокрый блеск тротуаров, красные огни такси на Брук-стрит. Номер «Кларидж» обволакивал меня тишиной и запахом дорогого дерева, и портьеры, тяжёлые, вишнёвые, были задёрнуты наполовину, впуская полосу света.

Я не спал. Не мог.

Григорий Филиппович Радулов.

Имя сидело в голове, как заноза — не болело, но ощущалось при каждом движении мысли. Я прокручивал разговор с Кромвелем, как хирург прокручивает запись операции, выискивая момент, в который что-то пошло не так.

Но у Кромвеля всё пошло «не так» с первой же фразы: «Вы так похожи на своего отца». Дальше — лавина. Этруски, Лукумоны, Древний Пакт, кровь проводников. И посреди всего этого — одна фраза, от которой лорд побледнел и оборвал себя на полуслове: «Он жил при дворе Английской короны, до тех пор, пока…»

До тех пор, пока — что?

Люди такого уровня — лекари с кровью древних жрецов, приближённые к британскому королевскому двору — не инсценируют собственную смерть без веской причины. Чтобы Григорий Разумовским стал Григорием Радуловым, чтобы переписать документы, создать легенду, забрать семью и залечь на дно в другой стране для этого нужна угроза. Реальная, смертельная угроза, от которой нельзя ни откупиться, ни отбиться.

От кого он прятался?

Серебряный знал. Разумеется, знал. Магистр-менталист, человек, который дозирует информацию как морфин — ровно столько, сколько нужно для контроля, ни миллиграмма больше.

Он отправил меня в Лондон, зная, что Кромвель может рассказать об отце. Может быть, рассчитывал на это. А может быть, надеялся, что не расскажет. С Серебряным невозможно отличить расчёт от случайности, потому что у него не бывает случайностей.

Я отпил воды из стакана на столике. Тёплая, безвкусная вода «Кларидж», и вкус её идеально соответствовал моему настроению.

Ладно. Отец жив. Отец — проводник, как Кромвель, как я. Отец прятался — от кого и почему, мне ещё предстоит выяснить. Серебряный ответит на вопросы, хочет он того или нет. Но это потом, в Москве, при личной встрече, глаза в глаза, когда некуда деться.

Сейчас меня занимало другое.

Если я — не уникальная мутация, не сбой в системе при переселении, не случайная аномалия, а часть древней, генетически обусловленной линии… Если Кромвель видел духов, и мой отец видел духов, и по всему миру разбросаны потомки Лукумонов, носители крови с Зовом — значит, я не единственный лекарь, способный работать в паре с астралом.

Значит, где-то есть другие. Потерянные, забывшие, не знающие о своём даре. Проводники без духов. Лекари без инструмента.

И если Древний Пакт можно восстановить — если вернуть духов в операционные, в палаты, в диагностические кабинеты — это изменит медицину навсегда.

Бартоломью поставил диагноз, на который у двадцати четырёх консультантов ушло восемь месяцев. Три секунды против восьми месяцев. Это не улучшение. Это революция.

Вопрос — как? Кромвель не знал. Совет Старейшин молчит. Духи ушли в тень.

Но у меня есть кое-что, чего нет у Кромвеля. У меня есть Фырк.

— Хватит пялиться в темноту, двуногий, — раздался за моей спиной ворчливый голос. — У тебя лицо, как у патологоанатома на поминках. Думаешь слишком громко, я аж проснулся.