Александр Лиманский – Лекарь Империи 12 (страница 28)

Гаранин фыркнул.

— Пенумбра! Красивое слово для самообмана. Эти нейроны умрут в ближайшие часы, максимум сутки. Это неизбежно. Никакое лечение…

— Терапевтическая гипотермия, — перебил я его.

Он осёкся и уставился на меня так, словно я только что предложил лечить пациента танцами с бубном.

— Что?

— Управляемое охлаждение тела пациента до тридцати двух — тридцати четырёх градусов. На двадцать четыре часа, возможно, дольше. Это замедлит метаболизм мозга, снизит его потребность в кислороде. Остановит отёк. И, что самое главное, прервёт каскад апоптоза.

— Апоптоза? — Гаранин выплюнул это слово, как ругательство.

— Запрограммированной клеточной смерти, — объяснил ему как студенту. — После ишемии в повреждённых нейронах запускается цепная реакция самоуничтожения. Это не мгновенный процесс, он растягивается на часы и даже дни. И его можно остановить. Охлаждение замедляет все биохимические реакции, включая апоптотический каскад. Мы дадим мозгу время. Шанс на восстановление.

Лицо Гаранина налилось кровью. Он буквально задыхался от возмущения.

— Охлаждать⁈ Пациента после остановки сердца⁈ Да вы в своём уме, Разумовский⁈ Это вызовет злокачественную аритмию! Брадикардию! Фибрилляцию! Это прямой путь на тот свет! Это запрещено всеми протоколами! Шарлатанство, а не лечение!

— Мастер Гаранин, — я говорил терпеливо, как лектор, объясняющий азы первокурсникам, — позвольте объяснить. Наша цель — не сердце, а мозг. Сердце мы будем контролировать. Постоянный мониторинг ритма, готовность к дефибрилляции, медикаментозная поддержка. Риски есть, я не отрицаю. Но они управляемые. А польза для мозга огромна. Это современный подход, который уже доказал свою эффективность во многих случаях постреанимационной энцефалопатии.

— Современный подход! — Гаранин всплеснул руками. — И где же он доказал свою эффективность? В каких-нибудь экспериментальных лабораториях? В фантазиях молодых адептов, которые думают, что умнее всех?

— В лучших клиниках мира.

Это было правдой. В моём мире, в моей прошлой жизни, терапевтическая гипотермия после остановки сердца была стандартом лечения. Я сам применял её десятки раз. И видел, как люди, которых все уже списали со счетов, приходили в себя и возвращались к нормальной жизни.

Гаранин молчал несколько секунд, буравя меня взглядом. Потом на его лице появилась злорадная усмешка.

— Всё это прекрасная теория, Разумовский. Очень прогрессивная, очень современная. Но она не имеет абсолютно никакого значения. Вы отстранены от этого пациента! Официальным приказом главврача! Вы не имеете права ничего назначать! Вы не имеете права даже находиться в этой палате!

Я кивнул. Спокойно, без тени раздражения.

— Вы абсолютно правы, Мастер Гаранин. Я отстранён. Лечащим лекарем этого пациента является ординатор Величко. И ему принимать решение.

Я повернулся к Семёну.

Гаранин тоже повернулся.

Мы оба смотрели на молодого ординатора, и я видел, как на него обрушивается вся тяжесть момента. Вся ответственность. И страх.

Семён стоял бледный, с выступившими на лбу капельками пота. Его взгляд метался между мной и Гараниным, между снимками на экране и неподвижным телом на кровати.

Он был напуган. Он сомневался. Он понимал, что от его решения прямо сейчас зависит жизнь человека.

Наши глаза встретились. Я чуть заметно кивнул ему. Ободряюще. Уверенно. «Ты справишься. Я верю в тебя».

— Ну? — Гаранин сложил руки на груди. — Что скажете, адепт Величко? Будете слушать этого авантюриста, который хочет заморозить вашего пациента до смерти? Или примете разумное решение и признаете, что случай безнадёжен?

Семён сглотнул. Я видел, как двигается его кадык, как дрожат его руки. Он перевёл взгляд с Гаранина на меня, потом на экран со снимками, потом на Бореньку.

И я увидел, как что-то изменилось в его глазах. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то ещё. Решимость. Упрямство. Та самая искра, которую я заметил в нём ещё при первой встрече.

— Я… — начал он тихо, и его голос дрогнул. Он откашлялся и заговорил снова, уже твёрже. — Я согласен с Ильёй. Я хочу спасти пациента, а не смотреть, как он умирает. И хочу попробовать, хочу сделать всё возможное. Мы будем проводить гипотермию.

Несколько секунд в палате стояла полная тишина. Только писк мониторов и шипение аппарата ИВЛ.

Потом Гаранин издал какой-то нечленораздельный звук, что-то среднее между рычанием и визгом. Его лицо перекосилось от ярости.

— Вы! Вы оба! — он ткнул пальцем сначала в меня, потом в Семёна. — Я это так не оставлю! Слышите⁈ Не оставлю! Вы ответите за убийство пациента! Вы ответите перед законом, перед Гильдией, перед всеми! Я иду к Кобрук! Прямо сейчас!

Он развернулся и вылетел из палаты, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стеклянные шкафчики с медикаментами.

Мы с Семёном остались одни. Ну, не считая Бореньки, который, к счастью, не слышал всего этого представления.

— Ну что, — Семён повернулся ко мне, и его лицо было бледным, но решительным. — Будем делать?

Я посмотрел на него. Не как на ученика или на подопечного, а как на коллегу, который только что принял одно из самых трудных решение в своей карьере.

— Будем, — я положил руку ему на плечо. — Но сначала мне кое-что от тебя понадобится. Кое-что важное.

— Что именно?

Я помедлил, подбирая слова.

— Семён… расскажи мне о своей Искре. Какая она? Что ты чувствуешь, когда лечишь? Как она течёт через тебя?

Он удивлённо моргнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Моя Искра? Но… при чём здесь…

— При том, — сказал я, — что для того, что я задумал, мне понадобится не только оборудование и лекарства. Мне понадобится магия. И я хочу понять, как мы можем объединить наши силы.

Глава 10

Семён смотрел на меня с выражением полного непонимания. Мой вопрос об Искре явно застал его врасплох. Он ожидал инструкций по настройке оборудования, протоколов охлаждения, дозировок препаратов. А я спрашивал его о магии.

— Моя Искра? — он растерянно моргнул, и на его лице появилось выражение человека, которого попросили раздеться перед незнакомой аудиторией. — Но причём здесь… Мы же собирались проводить гипотермию, Илья. Это медицинская процедура, не магическая. Охлаждение, мониторинг, препараты. При чём тут моя Искра?

— При том, что для того, что я задумал, нам понадобится не только медицина, — перебил я его, стараясь говорить мягко, но убедительно. Я понимал его замешательство. — Расскажи мне. Какая она? Что ты чувствуешь, когда лечишь? Как она течёт через тебя?

Семён замялся. Я видел, как он пытается подобрать слова, как ищет способ описать что-то глубоко личное, интимное. Искра целителя была такой же уникальной, как отпечаток пальца, и говорить о ней было всё равно что раздеваться перед незнакомцем.

Но он всё-таки заговорил. Потому что доверял мне и понимал, что я не стал бы спрашивать без причины.

— Она… тёплая, — начал он наконец, и голос его звучал смущённо, почти застенчиво. — Я не чувствую в ней силы для разрезов или «сварки» тканей, как у хирургов. Я пробовал на третьем курсе, ничего не вышло. Моя Искра не режет, не прижигает, не сращивает. Она скорее… успокаивающая. Когда я прикасаюсь к пациенту, чтобы снять боль или уменьшить воспаление, мне кажется, будто я укутываю его в тёплое одеяло. Она мягкая, обволакивающая. Профессор Ветшев говорил, что у меня типичная «терапевтическая» Искра, не хирургическая. Намекал, что мне лучше податься в терапию или паллиатив.

Я слушал и чувствовал, как внутри разгорается искра надежды. Это было именно то, что мне нужно. Мягкая, обволакивающая сила терапевта, способная успокоить, стабилизировать, удержать хрупкое равновесие. Режущая и прижигающая Искра, если уж на то пошло слишком редко встречается в этом мире. На всю Империю может быть с десяток таких специалистов наберется. И их действие ничем не лучше современной аппаратуры.

— Идеально, — прокомментировал Фырк откуда-то из-под потолка, где он устроился на вентиляционной решётке. — Ты нашёл себе живой кардиостимулятор, двуногий. Или, точнее, живой антиаритмик. Надо признать, иногда твои безумные идеи имеют смысл. Не часто, но иногда.

— Семён, — я заговорил серьёзно, как наставник, объясняющий ученику суть сложнейшей операции. — Слушай внимательно. Гаранин прав в одном: главная опасность гипотермии — это аритмия. Холод раздражает проводящую систему сердца, вызывает спонтанные сокращения, экстрасистолы, в худшем случае — фибрилляцию. Именно поэтому многие боятся этой процедуры и отказываются её применять. Но мы можем это предотвратить.

Я сделал паузу, давая ему время осмыслить услышанное.

— Твоя «успокаивающая» Искра — это наш ключ. Понимаешь теперь, почему я спрашивал?

Он медленно покачал головой. Ещё не понимал, но хотел понять. Это было видно по его глазам, по напряжённому вниманию, с которым он ловил каждое моё слово. Он был как губка, готовая впитать любое знание, которое я готов был ему дать.

— Я хочу, чтобы ты не лечил, — объяснил я. — Забудь всё, чему тебя учили на занятиях по целительству. Забудь про восстановление тканей, про ускорение регенерации, про все эти стандартные техники. Я хочу, чтобы ты стабилизировал. Это совсем другой подход.

— Стабилизировал? — переспросил он.

— Именно. Ты будешь держать свою Искру сфокусированной на одной-единственной точке. Синоатриальный узел сердца. Знаешь, что это?