Александр Лиманский – Лекарь Империи 12 (страница 24)

Я таких людей уважал. В прошлой жизни и в этой.

— Хорошо, — кивнул я, не сбавляя шага. — Держись рядом, Семён. Смотри, слушай и не мешай. Будут вопросы, задавай потом, когда будет время. Сейчас главное — время. Каждая минута, которую мы теряем, это ещё тысяча погибших нейронов в его голове.

— Понял, — Семён кивнул с такой серьёзностью, словно я только что посвятил его в рыцари. — Буду как тень. Ты меня даже не заметишь.

Мы свернули в крыло интенсивной терапии, миновали пост дежурной медсестры, которая подняла на нас усталые глаза и тут же опустила их обратно к журналу, и наконец остановились перед дверью палаты.

За этой дверью лежал человек, которого я только что вырвал из лап смерти. Человек, чьё сердце остановилось на семь минут, пока я качал его грудную клетку в грязной квартире, в полицейской машине, на подстанции скорой помощи.

Теперь он находился в коме, и никто, включая меня, не знал, сможет ли он когда-нибудь открыть глаза и узнать собственную жену.

Я толкнул дверь и вошёл.

Палата интенсивной терапии встретила меня знакомым концертом медицинской аппаратуры. Ритмичный писк кардиомонитора, мерное шипение аппарата искусственной вентиляции лёгких. Тихое гудение инфузомата, который гнал в вены пациента коктейль из препаратов, поддерживающих его хрупкое существование. Запах антисептика, смешанный с чем-то ещё, чем-то неуловимо больничным, что навсегда въедается в память каждого, кто провёл достаточно времени в этих стенах.

Боренька лежал на кровати, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Его лицо было серым, неподвижным, с закрытыми глазами и слегка приоткрытым ртом, в который уходила интубационная трубка. Грудная клетка мерно поднималась и опускалась в ритме, заданном аппаратом ИВЛ.

Но не это привлекло моё внимание в первую секунду.

У постели пациента стоял человек, которого я раньше не видел. Мужчина лет пятидесяти пяти, в безупречно выглаженном белом халате поверх дорогого костюма, с очками в тонкой золотой оправе и выражением лица, которое я мгновенно классифицировал как «профессорское высокомерие».

Он просматривал данные на мониторе с видом знатока, который снисходит до осмотра работы подмастерьев.

Когда он услышал звук открывающейся двери и повернулся ко мне, на его лице появилась улыбка. Но это была не дружелюбная улыбка коллеги, а снисходительная гримаса человека, который заранее знает, что он умнее всех присутствующих в комнате.

— А, вот и наш герой, — произнёс он голосом, который буквально сочился сарказмом. — Молодой человек, я Мастер Гаранин, заведующий неврологическим отделением. Я ознакомился с историей болезни вашего пациента, и должен сказать, что ситуация предельно ясна.

Он сделал театральную паузу, видимо, ожидая, что я спрошу «какая именно ситуация?» или проявлю другие признаки почтительного интереса к его экспертному мнению. Я молчал, глядя на показатели монитора и прокручивая в голове возможные сценарии развития событий.

— Семь минут асистолии до первой успешной дефибрилляции, — продолжил Гаранин, когда понял, что я не собираюсь подыгрывать его маленькому спектаклю. — Вы же понимаете, что это значит? Для человека с вашим… образованием… это должно быть очевидно. Кора головного мозга мертва. Необратимо, безвозвратно, окончательно. Прогноз совершенно однозначен: глубокое вегетативное состояние. Овощ, если говорить простым языком.

Я наконец оторвал взгляд от монитора и посмотрел на него. Спокойно, без вызова, без агрессии. Просто констатируя факт.

— Прогноз — это вероятность, Мастер Гаранин, а не диагноз. Мы ещё не знаем реальный масштаб повреждений. Нужна полная диагностика, прежде чем делать такие категоричные заявления.

Гаранин фыркнул. Буквально фыркнул, как рассерженный кот.

— Я тридцать лет в неврологии! — его голос стал громче, в нём появились визгливые нотки оскорблённого самолюбия. — Тридцать лет, молодой человек! Я видел сотни таких случаев! И я говорю вам со всей ответственностью: историю пациента Бориса Ивановича Жорина можно считать закрытой! Мы можем лишь поддерживать функции организма, делать вид, что занимаемся лечением, но человека там уже нет! Там пустая оболочка, и чем раньше семья это примет, тем лучше для всех!

— Я с этим не согласен, — сказал я ровным голосом. — Мы будем бороться. До тех пор, пока есть хоть малейший шанс.

Лицо Гаранина побагровело. Он всплеснул руками в жесте, который выражал одновременно возмущение, презрение и абсолютную уверенность в собственной правоте.

— Это шарлатанство! — он почти кричал теперь, и где-то за дверью, наверное, уже навострила уши дежурная медсестра. — Безответственное, опасное шарлатанство! Вы даёте ложную надежду семье, вы тратите ресурсы больницы на безнадёжного пациента и подрываете авторитет медицины своими необоснованными обещаниями! Я не буду в этом участвовать! Я немедленно доложу обо всём главврачу Кобрук! Вы берёте на себя слишком много, Разумовский! Слишком много!

Он развернулся на каблуках с грацией оскорблённой примадонны и вышел из палаты, хлопнув дверью так, что мониторы качнулись на своих стойках.

Несколько секунд я смотрел на закрывшуюся дверь, прислушиваясь к удаляющимся шагам Гаранина в коридоре. Потом повернулся к Семёну, который стоял в углу палаты с выражением человека, только что ставшего свидетелем дуэли.

— Ну вот, — сказал я спокойно, — познакомился с местным светилом неврологии. Очаровательный человек, правда?

Семён издал какой-то неопределённый звук, который мог означать что угодно от «да уж» до «боже, во что я ввязался».

— Ладно, хватит о нём, — мой голос мгновенно стал деловым, собранным. — Семён, слушай внимательно. Мне нужен полный неврологический мониторинг этого пациента. Первое и самое важное: запускай ЭЭГ. Мне нужно увидеть, есть ли хоть какая-то корковая активность. Любая, даже минимальная. Это скажет нам, насколько всё плохо на самом деле.

Семён достал блокнот и начал торопливо записывать.

— Второе: запиши его на срочное МРТ головного мозга. Не просто МРТ, а в режиме ди-ви-ай, диффузионно-взвешенные изображения. Мне нужна точная карта ишемических повреждений, хочу видеть, какие именно участки мозга пострадали и насколько сильно.

— Ди-ви-ай, понял, — Семён кивал, не отрывая карандаша от бумаги.

— Третье: вызови лаборанта для забора крови. Мне нужны все маркеры повреждения мозга, какие только есть в арсенале нашей лаборатории. Эн-эс-е, Эс-100, всё, что можно. Результаты мне на стол, как только будут готовы.

— Сделаю, Илья. — Семён убрал блокнот и посмотрел на меня с выражением абсолютной решимости. — Всё будет готово в кратчайшие сроки.

— Действуй.

Он кивнул и почти выбежал из палаты, воодушевлённый доверием и ответственностью. Я остался один у постели Бореньки, глядя на его неподвижное лицо и слушая мерный писк монитора.

— Ну что, приятель, — сказал я тихо, обращаясь к нему, хотя знал, что он не слышит. — Давай-ка, выкарабкивайся. Ты мне ещё должен за то что вмешался.

Монитор продолжал пищать. Ровно, ритмично, без изменений.

Я вышел из палаты в коридор, и в ту же секунду в кармане халата завибрировал телефон. На экране высветилось «Психиатрическое отделение».

— Слушаю, — ответил я, прислоняясь спиной к холодной стене.

— Илья Григорьевич? — голос на том конце был встревоженным, немного растерянным. — Это Бессонов из психиатрии. Дежурный врач. У нас тут, это самое, ваши пациенты. Вероника Сергеевна Орлова и её отец, Сергей Петрович. Они пришли в себя после седации, которую вы им вкололи.

Я напрягся. Диазепам должен был продержать их в отключке часов шесть-восемь, но организмы у всех разные, и предсказать точное время действия было невозможно.

— Как они себя ведут?

— В том-то и дело, что странно, — Бессонов замялся, подбирая слова. — Агрессии нет, это хорошо. Но они полностью дезориентированы. Не понимают, где находятся, как сюда попали, что вообще происходит. Отец что-то бормочет про колдунов и заговоры, а Вероника… она просто лежит и смотрит в потолок. Не плачет, не кричит, просто смотрит. Сейчас вообще отключилась. Это, честно говоря, пугает даже больше, чем если бы она буянила.

Идти к ней смысла не было. Сейчас я был для нее как красная тряпка для быка. Фокус с «я люблю тебя» уже вряд ли прокатит.

К тому же ей нужно было восстановиться после таких приключений и лучше всего в этом вопросе помогал сон. С ее отцом так и вообще смысла говорить не было, да и он тоже скоро отключится.

— Персонал в курсе? — спросил я.

— В том-то и проблема! — Бессонов понизил голос, словно боялся, что его подслушают. — Веронику все знают, Илья Григорьевич. Она же на скорой работает, её каждая собака в больнице видела. Весь персонал на ушах, все спрашивают, что случилось, почему она в психиатрии, не сошла ли с ума. Слухи уже поползли, вы же понимаете, как это работает. Через час вся больница будет обсуждать, что фельдшер Орлова свихнулась.

Я закрыл глаза на секунду, прокручивая в голове варианты. Нужно было действовать быстро и решительно, пока ситуация не вышла из-под контроля окончательно.

— Сейчас буду, — сказал я и отключился. Его нужно было проинструктировать лично.

Психиатрическое отделение располагалось в другом крыле больницы, и пока я шёл туда, в голове у меня формировался план. Хрупкий, рискованный, но это было лучшее, что я мог придумать в сложившихся обстоятельствах.