Александр Лиманский – Лекарь Империи 12 (страница 12)

Я смотрел ему прямо в глаза.

— А теперь — теперь, когда она нашла кого-то, кто делает её счастливой — вы вдруг решили стать отцом? Вдруг вспомнили о своих правах? Вдруг захотели «защитить» её?

Пауза.

— Так что случилось, Сергей Петрович? Что изменилось? Почему именно сейчас?

Я ждал ответа.

— Он врет, двуногий, — Фырк вылетел из комнаты пулей. — Я все проверил. Вероники там нет.

Вот значит как. Он еще и пытается меня запутать. Или не понимает что происходит. Ладно. Посмотрим что он будет делать дальше.

Я ждал, что он скажет что-то осмысленное. Признает свою неправоту. Или хотя бы попытается оправдаться — по-настоящему, а не этими глупыми отговорками про «лекари женаты на работе».

Вместо этого — его лицо исказилось. Не от стыда или вины. От ярости, которая вспыхнула в его глазах, как взрыв.

— Ах ты щенок!

Он прошипел это сквозь зубы. Его губы побелели, желваки заходили под кожей.

— Да как ты смеешь⁈ Как ты смеешь говорить мне такое⁈ Мне — отцу! Кто ты такой, чтобы судить⁈

Он оттолкнулся от кресла и шагнул ко мне. Пошатнулся, но устоял. Его глаза горели.

— Она моя дочь! Моя кровь! А ты — никто! Случайный человек! Ты пришёл, ты уйдёшь — а я останусь! Потому что я её отец!

Его голос срывался на крик.

— Её мать… если бы она была жива… она бы никогда не одобрила! Никогда! Она бы…

Он замахнулся. Костлявый кулак взлетел в воздухе, целясь мне в лицо.

Я не двинулся.

Просто смотрел на него. Холодно, оценивающе. Как хирург смотрит на операционное поле, прежде чем сделать разрез. Только тронь. Давай, ударь.

Я не люблю драться — никогда не любил. Ни в этой жизни, ни в прошлой. Насилие — признак слабости, неумения решать проблемы словами.

Но сломать тебе руку мне не составит никакого труда.

Локтевой сустав — уязвимая конструкция. Три кости, соединённые связками и суставной капсулой. Достаточно правильно перехватить предплечье, провернуть против естественного направления движения — и хруст, и крик, и три месяца в гипсе.

Анатомия — жестокая наука. Кулак замер в воздухе. Сергей застыл.

Его рука — поднятая для удара, готовая обрушиться на моё лицо — вдруг задрожала. Мелко, часто, как у человека с болезнью Паркинсона.

Потом он схватился за голову.

Обеими руками. Вцепился в виски, как будто пытался удержать череп от взрыва.

— А-а-а…

Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла. Не крик — именно стон. Звук боли, которая пришла внезапно и не собиралась уходить.

Он пошатнулся.

Я инстинктивно шагнул вперёд, готовый подхватить — рефлекс лекаря. Он сработал раньше, чем я успел подумать. Раньше, чем личная неприязнь могла его остановить.

— Двуногий! — голос Фырка ворвался в мою голову. Громкий, возбуждённый, почти панический. — Стоп! Не трогай его! Подожди!

Я замер с протянутыми руками.

— Что?

— Я залез посмотреть!

Фырк вынырнул откуда-то из головы Сергея. Буквально просочился сквозь череп, как призрак сквозь стену. Его шерсть стояла дыбом, глаза были огромными.

— Залез внутрь, пока он отвлёкся на свою истерику! И знаешь что?

— Что?

— У него в башке то же самое! То же самое, что у Вероники! Фиолетовое свечение!

Я замер. Фиолетовое свечение.

То самое пурпурное свечение, которое Фырк видел вокруг Вероники несколько дней назад. Которое окружало её голову, пульсировало в такт каким-то чужим ритмам. Магическое воздействие. Ментальный контроль.

— Ты уверен? — спросил я мысленно.

— Абсолютно!

Фырк подлетел ко мне, завис перед лицом.

— Та же структура! Тот же цвет! Та же… гадость! Только у него он посильнее, чем у неё. Более грубый, что ли. Или более старый. Как будто его наложили раньше, и он уже частично… прижился.

Я смотрел на Сергея.

Он стоял, согнувшись, держась за голову. Боль, видимо, отступала — его дыхание становилось ровнее, руки перестали так сильно дрожать. Но выражение лица… было странным. Растерянным. Как будто он не понимал, что только что произошло.

Он тоже жертва. Эта мысль пришла внезапно, но с абсолютной ясностью. Не злодей. Не враг. Не человек, который сознательно решил разрушить мою жизнь.

Жертва. Такая же жертва, как Вероника.

Кто-то наложил на него это заклятие. Кто-то влез в его голову — в эту больную, отравленную алкоголем голову — и заставил делать то, что он делает. Ненавидеть меня. Отталкивать дочь от меня. Разрушать наши отношения.

Вся эта агрессия, яростные слова, ненависть в глазах — ничего из этого не принадлежало ему по-настоящему. Кто-то другой вложил всё это в его голову, как программу в послушную машину.

Спорить с человеком под ментальным контролем бессмысленно.

Это всё равно что спорить с куклой, которой управляет кукловод. Кукла будет говорить то, что хочет кукловод. Делать то, что хочет кукловод. И никакие аргументы к совести не помогут — потому что совесть куклы молчит. Потому что куклой управляет кто-то другой.

Нужно снять заклятие. Но как?

Я не менталист. Я целитель. Я умею лечить тела — сшивать раны, останавливать кровотечения, ставить диагнозы. Но разумы? Это не моя специальность.

— Фырк, — спросил я мысленно. — Ты можешь это снять?

— Я⁈

Бурундук аж подпрыгнул в воздухе от возмущения.

— Двуногий, ты что, совсем? Я дух-наблюдатель! Я могу смотреть, могу рассказывать, могу летать туда-сюда и шпионить! Но ковыряться в чужих мозгах — это не ко мне! Это работа для мага! Настоящего мага, с руками и Искрой!

Я резко развернулся и пошёл к двери.

— Эй!

Голос Сергея раздался за спиной. Слабый, растерянный. Совсем не такой, как минуту назад.

— Куда… куда ты?

Он стоял посреди комнаты, опустив руки. Смотрел на меня с выражением… недоумения? Как будто не понимал, что только что произошло.

Я не ответил.

Открыл дверь. Вышел на лестничную площадку. Закрыл дверь за собой и прислонился к стене, чувствуя холод бетона сквозь куртку. Пытался унять бешено колотящееся сердце. Пытался привести мысли в порядок.