Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 6 (страница 29)

Грифон сидел в ближнем стойле, сложив крылья вдоль тела. Орлиная голова, с загнутым клювом цвета старого золота и янтарными глазами, в которых мерцал зрачок. Шея переходила в мощный корпус, передняя часть покрыта перьями с тёмными полосами, а задняя, короткой львиной шерстью рыжего цвета. Передние лапы, птичьи, с когтями длиной в ладонь, а задние, кошачьи, мягкие, с втянутыми когтями. Хвост, длинный, львиный, с кисточкой на конце, который медленно покачивался из стороны в сторону.

Грифон повернул голову и посмотрел на Олесю. Она остановилась в трёх шагах и тихо выдохнула. Грифон моргнул, и янтарный зрачок сузился.

Олеся протянула руку. Пальцы зависли в воздухе, она посмотрела на меня, спрашивая.

— Можно, — сказал я. — Медленно. К клюву, пусть обнюхает.

Олеся поднесла ладонь к клюву грифона. Зверь наклонил голову, коснулся её пальцев кончиком клюва и издал тихий, вибрирующий звук, нечто среднее между орлиным клёкотом и кошачьим мурлыканьем. Олеся засмеялась, и смех у неё был таким, каким смеются дети.

— Ого, — выдохнула она. — Он тёплый. И перья мягкие, как…

— Как пух, — кивнул я. — У грифонов подпушек под маховыми перьями, двойная теплоизоляция. Поэтому они летают в любую погоду.

— Простите! — голос из глубины ангара оборвал нас. Из-за дальнего стойла вышел инструктор, молодой крепкий мужчина в лётной кожаной куртке, с нашивкой «Свободное Небо» на рукаве и в очках-консервах, сдвинутых на лоб. — Вы Покровский? Михаил?

— Да, — сказал я.

— Отлично. У вас вечерний слот на двоих. Вашего уже седлают. Пойдёмте.

Мы прошли вдоль стойл. В каждом сидел грифон, и каждый провожал нас взглядом янтарных глаз. Олеся шла рядом, вцепившись мне в локоть, и крутила головой.

Инструктор привёл нас к последнему стойлу, самому широкому. Там стоял грифон, при виде которого Олеся остановилась и перестала дышать.

Серебристый Альбатрос. Порода, которую выводили для парадных полётов и элитного проката. На треть крупнее обычных грифонов, с размахом крыльев метров семь, перья у него были серебристо-белыми, с жемчужным отливом.

Вдоль маховых перьев, по кромке крыльев, тянулась тонкая полоса эфирной подсветки, крошечные кристаллы, вплавленные в перьевые стержни, которые в полёте загорались мягким голубоватым светом.

Два конюха заканчивали седловку. Седло было двухместным, с высокой передней лукой и двумя парами стремян, обтянутое тёмной кожей с медными заклёпками. Страховочные ремни свисали по бокам.

— Элитный, с эфирной подсветкой перьев, — инструктор похлопал грифона по шее, и зверь повернул к нему голову, щёлкнув клювом. — Управляется телепатически, через поводья, установлен эфирный канал шестого поколения. Главное, держитесь крепко и не бойтесь. Они чувствуют страх, начинают нервничать и могут заложить вираж без предупреждения.

— Я не боюсь, — сказала Олеся.

Инструктор протянул нам защитное снаряжение. Две кожаные куртки на меховой подкладке с ремнями на запястьях и высоким воротником. Две пары очков-консервов с затемнёнными стёклами. Перчатки на утеплителе.

Я помог Олесе надеть куртку. Она была ей велика, рукава свисали ниже пальцев, я подвернул манжеты. Застегнул молнию, подтянул ремни на талии. Олеся стояла и смотрела на меня, пока я возился с застёжками, и от её взгляда мне хотелось бросить все ремни и поцеловать её снова.

Вместо этого я надел ей очки на лоб и натянул перчатки.

— Ну как? — спросил я.

— Как космонавт перед стартом, — ответила она. — Только с запахом котлет.

Я усмехнулся, надел свою куртку, очки и повернулся к грифону. Альбатрос стоял, переступая передними лапами, серебристые перья на загривке подрагивали. Эфирная подсветка по кромке крыльев тлела слабым голубым мерцанием, в покое она работала еле заметно, в полноте загораясь только в полёте.

Я подошёл к грифону, положил ладонь ему на шею, между ушными пучками перьев. Закрыл глаза. Открыл эмпатию.

Яркое, мощное, Ядро грифона, ответило мгновенно. Сознание зверя было спокойным и дисциплинированным. Я послал короткий эмпатический импульс: «Спокойно. Мы свои. Полетим».

Грифон повернул голову, посмотрел на меня янтарным глазом и клёкотнул. Перья на загривке легли ровно.

— Он готов, — сказал я. — Садись первая. Переднее седло, ноги в стремена, руки на луку. Я сяду за тобой.

Олеся поднялась по приставной лесенке и перекинула ногу через седло. Устроилась, нашла стремена, вцепилась в луку. Я поднялся следом и сел за ней, продев ноги в задние стремена. Потянулся вперёд, взял поводья, широкие кожаные ленты, в которые были вплетены эфирные нити, и через которые шёл ментальный контакт с грифоном. Застегнул страховочные ремни, ей и себе.

Олеся сидела между моими руками, спиной ко мне, и я чувствовал, как она дрожит, мелкой, частой дрожью, в которой страх и восторг смешались до неразличимости.

— Я рядом, — сказал я ей в ухо. — Ничего не бойся.

Олеся накрыла мою руку на поводьях своей ладонью и сжала.

Инструктор отступил от грифона и поднял руку.

— Площадка свободна. Удачного полёта!

Я послал грифону импульс через поводья: «Вверх».

Альбатрос расправил крылья. Семь метров серебристых перьев развернулись по обе стороны, и эфирная подсветка ярко вспыхнула, как электрическая дуга, осветив стены ангара и лица конюхов. Грифон оттолкнулся задними лапами, мышцы под шкурой натянулись и разом сработали, крылья ударили по воздуху. Мы взлетели.

Первый взмах крыльев вдавил нас в седло. Второй оторвал от земли. Третий, и ангар ушёл вниз, вместо него под нами раскрылся город.

Холодный ветер ударил в лицо, я прижал подбородок к макушке Олеси, прикрывая глаза от напора. Грифон набирал высоту крутой спиралью, и Крестовский остров поворачивался под нами: деревья, дорожки, фонари, причал и уходящая лента набережной. Эфирная подсветка на крыльях горела в полную силу и каждый взмах оставлял в воздухе секундный росчерк, который гас, как след бенгальского огня.

На высоте двухсот метров грифон выровнялся. Крылья распахнулись и замерли, Альбатрос поймал восходящий поток над Невой и пошёл на плавное планирование, почти неподвижное, только кончики маховых перьев шевелились, подстраиваясь под ветер.

Я опустил взгляд.

Нева тянулась через город тёмной, маслянистой лентой, и в ней отражались огни мостов, каждый мост горел своим оттенком, отражения дрожали в чёрной воде, вытягиваясь длинными столбами света.

Невский проспект прорезал город яркой линией, как трасса, по нему ползли огоньки машин, красные в одну сторону, белые в другую. Купол Исаакия, освещённый снизу прожекторами, стоял в темноте, золото на нём горело приглушённо, но видно его было за километры. Правее, через реку, блестел тонкий шпиль Петропавловки, и ангел на его вершине ловил свет последнего прожектора и сиял как звезда.

Крыши уходили до горизонта. Жёлтые, серые, бурые, с печными трубами и антеннами, и среди них, в провалах дворов-колодцев, мерцали окна квартир, тысячи окон, за каждым из которых кто-то жил, ужинал, укладывал детей.

Олеся молчала. Она сидела передо мной, вцепившись в луку седла, и смотрела вниз. Я видел, как её плечи поднялись и опустились, она глубоко вдохнула, всей грудью, и задержала воздух, будто боялась, что выдох разрушит картину.

Потом выдохнула. И засмеялась.

Смех был тихим, придушенным ветром, и он шёл откуда-то из глубины, где хранятся детские обещания и нереализованные мечты. Олеся откинулась назад, прижавшись спиной к моей груди, и её волосы, выбившиеся из-под косынки, ударили мне в лицо.

Я держал одной рукой поводья, а другой обнимал её поперёк живота, и сквозь две кожаные куртки я чувствовал тепло её тела. Грифон шёл ровно, крылья несли нас над городом, подсветка мерцала голубым.

— Миша, — сказала Олеся, и голос у неё дрожал, но от холода или от счастья, я так и не понял. — Посмотри. Вон там.

Она вытянула руку. Внизу, за изгибом Невы, за Стрелкой Васильевского острова, где Ростральные колонны стояли тёмными столбами на фоне подсвеченной Биржи, открылся уходящий в горизонт Финский залив и на его краю, мерцали слабые огни Кронштадта, как свечи.

Грифон повернул голову, поймал мой импульс через поводья и заложил плавный вираж влево. Крыло пошло вниз, город накренился и Олеся вжавшись в меня ахнула, а я придержал поводья и выровнял. Альбатрос послушно распрямился и пошёл над заливом. Ветер здесь стал тяжёлым.

Я смотрел с высоты на город. На огни, на реку, на купола и шпили, на крыши, и на девушку, которая сидела в моих руках и смеялась от счастья, потому что мечта, обещанная мамой, сбылась через пятнадцать лет на апрельском ветру.

За моей спиной осталась целая жизнь, сорок лет хирургии, тысячи операций, синдикаты, арены и пробуждение в чужом теле с чужими документами. Впереди была ещё одна жизнь, и я пока не знал, какой она будет и сколько продлится.

Но сейчас, на высоте четырёхсот метров, над вечерним Петербургом, с Олесей в руках и грифоном под ногами, я понимал одну вещь. Вторая жизнь была дана мне для того, чтобы быть счастливым.

Лечить Ядра — это работа. Быть счастливым — это выбор. И я его сделал.

Грифон заложил широкий вираж над заливом, и серебристые крылья поймали свет далёкого прожектора. Подсветка вспыхнула ярче, и Олеся, запрокинув голову, посмотрела на меня. Глаза у неё были мокрыми от ветра и холода.