Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 6 (страница 25)

Вулканический Панголин. Свёрнутый в тугой клубок, сантиметров тридцать в диаметре, покрытый пластинчатым панцирем тёмно-бурого цвета. Панцирные пластины, которые в нормальном состоянии лежат внахлёст, плотно, как черепица, сейчас топорщились, и между ними сочился густой зелёный газ, продукт распада перегретого эфира.

Несколько пластин в районе хребта лопнули по швам, и в трещинах пульсировал тусклый багровый свет. Температура внутри переноски была такой, что металлические стенки нагрелись до состояния утюга, я чувствовал жар на лице.

Я выпрямился и посмотрел на хозяина.

— Что вы с ним сделали? — прямо спросил я.

Мужчина в спецовке переступил с ноги на ногу. Лицо у него было красным, в разводах пота, он тяжело и часто дышал.

— Панцирь… он стал тусклый, чешуйки посерели, ну я подумал, может, отполировать… Взял технический растворитель «Уайт-спирит»… Протёр тряпочкой…

Я медленно закрыл глаза и также их открыл. За свой опыт я видел многое. Я видел, как люди кормили огненных саламандр мороженым, как купали электрических угрей в ванне и как пытались лечить кислотного суслика содой.

Но натереть Вулканического Панголина техническим растворителем, это было новое слово в области человеческой изобретательности.

«Уайт-спирит» при контакте с эфирно-активным панцирем вступал в реакцию с остаточным теплом Ядра. Растворитель испарялся, пары проникали через поры в пластинах, и Ядро, реагируя на химический раздражитель, начинало перегреваться, пытаясь «выжечь» чужеродное вещество.

Панцирь, рассчитанный на внутренний жар, от внешнего химического ожога терял целостность, пластины трескались, и через трещины выходил ядовитый эфирный газ, тот самый зелёный дым, который сейчас заполнял приёмную.

Если Ядро не охладить в ближайшие минуты, оно перейдёт в режим аварийного сброса. А аварийный сброс Вулканического Панголина, это направленный термический выброс, который расплавит переноску, прожжёт смотровой стол и вполне может снести кусок стены. Я видел последствия такого выброса на арене, оплавленный бетон и дыра размером с обеденный стол.

— Денисов, — я повернулся к нему. — В операционную бегом. Мой руки. Будешь моим вторым контуром.

Денисов побледнел ещё на тон, но кивнул и пошёл к раковине. Шаг у него был быстрым, руки тряслись, но он сжал их в кулаки и тряска прекратилась.

— Ксюша, окна. Все. И вентиляцию на максимум, этот газ нельзя вдыхать дольше пятнадцати минут. Саня, владельца проводи на улицу, пусть ждёт на крыльце. И достань из холодильника эфирный буфер, Он в синей канистре, на нижней полке. Неси в операционную, — велел я.

Ксюша уже открывала окно. Саня подхватил мужчину в спецовке за локоть и повёл к двери. Мужчина оглядывался на переноску и бормотал: «Он выживет? Скажите, что выживет…»

Я перенёс переноску в операционную, поставил на стол и открыл крышку. Жар ударил в лицо, как из открытой духовки. Панголин лежал клубком, панцирные пластины подрагивали при каждом вдохе, зелёный газ шёл из трещин густыми струйками, поднимаясь к потолку.

Денисов встал напротив, в перчатках и маске. Глаза над маской были большими, но руки, которые он положил на край стола, лежали ровно.

— Слушай меня и делай только то, что я говорю, — сказал я. — Ни шага в сторону. Понял?

— Понял, — голос за маской был твёрдым.

Саня принёс канистру эфирного буфера. Я набрал первый шприц, длинный, с толстой иглой для глубоких инъекций, и поставил рядом ещё три. Буфер был ледяным на ощупь, и шприц покрылся конденсатом.

Работа началась.

Я взял скальпель. Раскалённый шов между третьей и четвёртой пластинами на хребте пульсировал багровым, и когда я прижал лезвие к шву, скальпель зашипел. Я вёл разрез по линии шва, вскрывая пластину осторожно, миллиметр за миллиметром. Из-под лезвия повалил горячий пар, и кислый, едкий запах, от которого слезились глаза.

— Шприц, — сказал я.

Денисов подал. Я ввёл иглу в оголённый эфирный канал под вскрытой пластиной и нажал поршень. Ледяной буфер пошёл в канал, и панголин дёрнулся, тело в клубке содрогнулось и зашипело. Я придержал зверя левой рукой через термоперчатку, чувствуя жар даже через пять слоёв ткани и латекс.

— Второй шприц. Быстро.

Денисов подал. Я перешёл к следующему шву, вскрыл, ввёл буфер. Панголин содрогнулся снова, и трещины полыхнули ярче, как угли, на которые дунули.

— Это нормально? — спросил Денисов.

— Нормально. Ядро сопротивляется охлаждению, выбрасывает компенсаторную волну. Через три-четыре инъекции волна ослабнет. Держи следующий шприц наготове.

Мы работали. Я вскрывал швы и вводил буфер, Денисов набирал шприцы, подавал инструменты и промакивал мне лоб, когда пот заливал глаза. Жар в операционной стоял такой, что халаты промокли насквозь, и я чувствовал, как рубашка под халатом прилипает к спине. Зелёный газ тянулся к открытому окну, но его становилось всё меньше, буфер делал своё дело, гася реакцию изнутри.

Через сорок минут я дошёл до центрального шва на брюхе, самого глубокого и самого горячего. Здесь Ядро билось прямо под панцирем, и температура была такой, что скальпель в моей руке нагрелся до рукоятки. Я вскрыл шов, и из-под пластины вырвался столб пара, ударивший в потолок.

— Буфер, — сказал я. — Двойная доза. Медленно.

Денисов подал шприц. Руки у него были мокрыми от пота, перчатки скользили, но он держал. Я ввёл иглу в центральный канал, прямо рядом с Ядром, и начал давить поршень. Медленно. Буфер входил в канал и Ядро под пластиной пульсировало, сопротивлялось, толкало обратно. Я давил. Денисов придерживал панголина обеими руками, фиксируя его от рывков.

Через минуту пульсация Ядра начала замедляться. Багровое свечение в трещинах потускнело, став из алого, тёмно-вишнёвым, из вишнёвого, бурым. Зелёный дым иссяк. Температура панциря под моими пальцами падала градус за градусом.

Ещё двадцать минут я зачищал каналы. Промывал каждый вскрытый шов буферным раствором, проверял проходимость, ставил дренажные тампоны в трещины. Денисов работал рядом, молча, подавая то, что нужно, убирая использованное, и ни разу за два часа я не повысил на него голос, потому что не пришлось.

Панголин тихо, сонно зашипел. Панцирные пластины, прижимаясь друг к другу, легли обратно и трещины закрылись, оставив тонкие белые рубцы по линиям швов. Ядро под панцирем билось ровно, на нормальной частоте, и от зверя шло обычное тепло.

Клубок расслабился, и из-под передней пластины высунулся длинный узкий нос с двумя ноздрями, из которых вылетали крошечные колечки обычного белого пара.

Панголин заснул.

Я снял перчатки. Латекс был мокрым и руки под ним сморщились, как после ванны. Бросил перчатки в ведро и посмотрел на Денисова.

Он стоял у стола, привалившись бедром к краю. Маску он стянул на подбородок, и лицо у него было красным, мокрым, с отпечатком резинки маски поперёк щёк. Волосы прилипли ко лбу. Халат потемнел от пота.

— Отличная работа, коллега, — сказал я. — Ты спас ему жизнь.

Денисов посмотрел на меня. Губы у него дрогнули, и он прикусил нижнюю, чтобы не расплыться в улыбку, которая не годилась для серьёзного врача после серьёзной операции. Но его выдали глаза. Они блестели так, что я отвернулся, чтобы не смущать.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — сказал он.

— Спасибо скажешь, когда проведёшь такую операцию один, — ответил я, вешая халат на крючок. — А пока, помой инструменты, запиши в журнал и позови владельца. Объясни ему, что Панголин жив, здоров и что если он ещё раз подойдёт к зверю с растворителем, я лично приеду к нему домой и натру растворителем его самого.

Денисов кивнул и начал собирать инструменты. Улыбку он всё-таки не сдержал.

Я вышел в приёмную и посмотрел на часы. Три часа дня. Операция заняла два с лишним часа, и за время открытия очередь рассосалась: Ксюша на стойке и Денисов до начала операции успели принять утренний поток. В приёмной было тихо и зелёный дым выветрился полностью.

Я сел за стойку, открыл ноутбук и ткнул в закладку с «Ночными Вивернами».

Страница загрузилась. Форма бронирования. Сегодняшний вечер.

Серая клетка. «Слот недоступен. Время бронирования истекло».

Я закрыл страницу.

И ноутбук. Медленно, без хлопка, и положил ладони на крышку.

Всё. Вариантов не осталось. Через четыре часа Олеся будет ждать сюрприз, а сюрприза не будет. Потому что я забыл, потому что панголин, потому что всегда что-нибудь…

Я сидел и смотрел на закрытый ноутбук, и внутри было пусто и скверно.

— Михаил Алексеевич.

Ксюша стояла рядом. Я не заметил, как она подошла. Очки на носу, Шипучка на плече, руки упёрты в бока.

— Не сейчас, Ксюша.

— Сейчас, — она не сдвинулась. — Михаил Алексеевич, я вижу, как вы мучаетесь. Вы тут всех спасаете. Дайте и я вас спасу.

Я поднял голову и посмотрел на неё.

— Ты про что? — спросил яю

Ксюша закатила глаза с таким размахом, что очки подпрыгнули.

— Про грифона, Михаил Алексеевич. Я сижу рядом с вами за одним монитором, и мне достаточно глаз, чтобы прочитать «романтический полёт над Невой» с расстояния в полметра. У вас свидание, и вы его провалите, если будете и дальше сидеть тут с лицом похоронного агента.

Я открыл рот, чтобы сказать «не лезь», и закрыл. Потому что она была права.

Ксюша достала телефон, пролистала контакты, нашла нужный и нажала вызов. Приложила к уху. Ждала, притопывая ногой.