Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 7)
Один полноценный выдох и вентиляция оплавится. Второй — и загорится обшивка. После третьего задохнутся все.
— Ксюша, — сказал я быстро. — Открой окна в приёмной. Все. Саня, за мной.
Я шагнул в стационар. Пар облепил лицо, кожу мгновенно стянуло от жара.
Искорка повернула голову. Огромные оранжевые глаза, втрое больше прежних, уставились на меня. По чешуе пульсировал рубиновый свет, и каждая пульсация поднимала температуру ещё на градус.
Голос эмпатии дрожал. Скорее не от страха, а от напряжения. Искорка чувствовала давление изнутри, и инстинкт кричал ей: выдохни, выброси, освободись. Единственное, что её останавливало был мой голос и рука, протянутая ладонью вверх.
— Тише, мордатая. Потерпи. Сейчас выйдем, — я подсунул руки под неё.
Кевлар зашипел от контакта с чешуёй — семьдесят градусов, нет, больше, под девяносто. Жар пробивал армированную ткань сразу, без задержки, будто я сунул ладони в духовку.
Зубы сжались, и в горле застрял мат, который я проглотил обратно, потому что ругань частенько пугает рептилоидных.
Поднял её.
Килограммов восемь. А совсем недавно было четыре. Тяжёлая, горячая, подрагивающая от внутреннего давления, и чешуя под перчатками скользила, мокрая от конденсата.
— Саня! — рявкнул я. — Задняя дверь в коридоре! Открывай! Бегом!
Саня рванул. Розовый фартук взметнулся за спиной, рюши хлопали по бокам, ноги впечатывались в линолеум, и бежал он, надо отдать должное, быстро — контрабандистские ноги привыкли спасать хозяина от неприятностей.
Я пошёл следом. Быстрым шагом! И только им. Никак не бегом. Потому что на бегу Искорку можно уронить, а ронять раскалённую саламандру на пол чревато.
Руки вытянуты вперёд, на весу, локти подрагивают от нагрузки. Кевлар уже не помогал. Жар прошёл насквозь, добрался до кожи и начал жрать — тупой, нарастающей болью, от которой мышцы рефлекторно требовали разжать пальцы.
Не разжал. За все время работы я держал на руках тварей и пострашнее.
Коридор. До задней двери было десять метров. Ржавая и железная, она вела на задний двор, где начинался пустырь с лесополосой и мокрой землёй. Там можно выдохнуть — и ей, и мне.
Искорка в моих руках дёрнулась. Пасть раскрылась шире, и между зубами вспыхнуло оранжевое. Она готовилась выдохнуть.
— Нет-нет-нет, подожди, — процедил я сквозь зубы. — Секунду. Одну секунду.
— Знаю. Терпи, — повторял я.
Из клетки в стационаре донёсся скрипучий вопль:
— Пролетарии всех видов, вырывайтесь из оков! Огонь — оружие угнетённых! Жги, товарищ! Жги!
Революционер хренов. Подбадривает еще.
Впереди Саня добежал до двери. Схватился за ручку. Дёрнул.
Дверь не открылась.
Дёрнул сильнее. Ещё раз. Ручка скрежетнула, ржавчина посыпалась хлопьями — но замок держал. Засов, вросший в пазы от сырости и времени, сидел мёртво.
— Шестаков! — я подбежал к нему. Руки горели. Пальцы уже плохо чувствовались, ожог вот-вот мог стать глубоким. — Открывай, я сейчас сварюсь!
— Да ржавое тут всё, Мих! — Саня долбил по засову кулаком, второй рукой дёргая ручку. — Не ори под руку! Хуже будет!
— Хуже? Хуже — это когда она выдохнет мне в лицо!
Искорка заворочалась на руках. Чешуя раскалилась до белого на гребне, и кевлар на ладонях начал дымиться. Вонь палёной синтетики ударила в нос.
— Саня!!! — торопил я.
— Да щас!!! — он отступил на шаг, развернулся и врезал в дверь плечом.
Розовый фартук задрался. Дверь загудела, засов скрежетнул, крошки ржавчины брызнули в стороны.
Не хватило.
— Ещё! — заорал я.
Саня выдохнул, набрал воздуха и ударил ногой. В самый замок, подошвой, с разворота, всем весом — и в этом ударе было всё, что накопилось: страх, адреналин и, возможно, злость на ржавый засов, на розовый фартук и на жизнь в целом.
Засов лопнул. Дверь вылетела наружу и грохнулась о кирпичную стену. Холодный воздух хлынул в коридор: мокрый, апрельский, прекрасный.
Я вылетел на задний двор. Три шага по мокрому асфальту, два — по грязи, и бросил Искорку на землю. Не аккуратно положил, не опустил, а швырнул, потому что ладони уже не держали, кевлар прогорел в двух местах, и на коже вздувались волдыри.
Искорка приземлилась на мокрую траву. Грязь зашипела, от земли повалил пар. Саламандра встряхнулась, расправила лапы — новые, мощные, с когтями вдвое длиннее прежних. Потом задрала морду к небу.
И выдохнула.
Ревущий, рубиново-оранжевый столб пламени ударил вверх. Метра четыре в высоту. Верхушки двух старых тополей вспыхнули, как спички, мокрые ветки затрещали и свернулись, а дождь, который до этого лениво моросил, в радиусе трёх метров от Искорки испарился, не долетев до земли.
Сброс энергии. Ядро выплеснуло избыток, давление упало, и второй выдох оказался слабее — два метра, не больше. Третий — короткий, как чих. А четвёртого не последовало. Искорка закрыла пасть, опустила голову и тихо заурчала низким, утробным звуком, от которого вибрировала земля под ногами.
Рубиновое свечение чешуи медленно тускнело, переходило в ровный, тёплый тон, спокойный и устойчивый. Температура падала.
Фу-у-х.
Кусты у забора тлели. Тополь дымился. Мокрая трава вокруг Искорки почернела в радиусе метра.
Сзади затопали шаги, и мимо меня пронеслась Ксюша с красным огнетушителем, который она тащила обеими руками, прижимая к груди, как ребёнка. Откуда взяла — бог знает. Наверное, сорвала со стены в коридоре, где он висел с тех пор, как Алишер повесил его при ремонте.
Пшшшш.
Белая струя ударила в тлеющие кусты. Ксюша поливала их с усердием пожарного на первом выезде, очки запотели, халат перекосился, и на лице было выражение человека, спасающего мир.
Я стоял, дул на ладони и шипел. Кевлар прогорел до подкладки, на обеих ладонях алели ожоги — поверхностные, второй степени, болезненные, но не опасные. Заживут за неделю с правильной мазью. Мои руки хирурга страдали не впервые.
Искорка заурчала, поднялась на лапы и потрусила ко мне. Ткнулась головой в голень — тяжело, увесисто, не то ласковое тычково тощей саламандрочки из таза, а ощутимый толчок крупного, сильного зверя. Штанина зашипела от контакта с чешуёй, и по ткани поползло тёмное пятно — не дыра, но близко.
Голос в голове звучал иначе. Глубже что ли. И как-то увереннее. Тонкий испуганный писк, к которому я привык с первого дня, исчез. На его месте появился голос постарше и поспокойнее — голос существа, за одну ночь перешагнувшего порог, отделяющий детёныша от подростка.
Я присел на корточки и провёл кончиками пальцев по рубиновому гребню — осторожно, потому что ладони горели. Чешуя была гладкой и тёплой, с лёгкой вибрацией от работающего Ядра. Цвет устоялся, ровный, глубокий.
Третий уровень. Переход завершён.
— С днём рождения, девочка, — сказал я тихо.
Ксюша, опустив огнетушитель, стояла над потушенными кустами с выражением человека, пережившего маленький конец света и обнаружившего, что мир по-прежнему цел. Саня сидел на корточках у выбитой двери, привалившись к кирпичной стене, тёр ушибленное плечо и молча смотрел на обугленные верхушки тополей.
Дождь моросил. Тлеющие кусты ещё дымились, постепенно остывая под пеной из огнетушителя. Пахло мокрой землёй, палёным деревом и карамелью. Этот запах был побочным продуктом саламандрового огня, уже знакомым и почти родным.
Искорка свернулась у моих ног, положила голову на передние лапы и закрыла глаза.
Я вернул её в стационар через полчаса, когда чешуя остыла до сорока пяти и перестала шипеть при контакте с мокрой поверхностью.
Уложил на коврик, потому что старая ванночка, оплавленная до неузнаваемости, годилась теперь разве что в качестве экспоната современного искусства. Для саламандры третьего уровня нужна ёмкость из жаропрочной керамики, и стоила она примерно столько, сколько я зарабатывал за неделю. Ещё одна строчка в бюджете.
Следующее утро началось с того, что Саня явился на семь минут раньше положенного. Стоял на пороге подсобки в розовом фартуке (видимо, смирился) и ждал указаний с видом человека, осознавшего, что сопротивление бесполезно.
Ксюша, не теряя ни секунды, отправила его ликвидировать вчерашние последствия: грязные следы от наших ботинок в коридоре, разводы конденсата на стенах, ошмётки ржавчины от высаженной двери. Контролировала процесс, периодически указывая пальцем: «Левее. Тут разводы, Шестаков. Перемывай».
Я оставил их и зашёл в стационар, к тёплому боксу, где лежал йорк.
Новая капельница отработала за ночь — флакон пустой, трубка свободна. Я снял иглу, заклеил место прокола пластырем и потрогал бок. Тёплый, дыхание ровное, пульс хороший. По уровню жидкости в блюдце определил, что за ночь пёс выпил почти весь витаминный раствор. Организм принимал питание и требовал ещё.