Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 6)

Ответная реакция — лёд, молчание, агрессия. Проверенная формула, работающая в ста процентах случаев.

А она улыбалась. Принесла ватрушку. Назвала «лучшим доктором».

Варианты множились в голове, как клетки в питательном растворе. Она поссорилась с Кириллом, и тепло ко мне — результат контраста. Она не поссорилась, а приняла решение, и тепло — прощальный жест. Она издевается — тонко, по-женски, так, что жертва не понимает, пока не станет поздно. Она проверяет — улыбка как провокация, ловушка, приманка, и стоит ответить — захлопнется.

Я попытался разложить её улыбку на составляющие. Лицевые мышцы: скуловая, большая скуловая, круговая мышца глаза, — всё сокращалось синхронно, значит, улыбка настоящая, потому что фальшивую выдаёт рассинхрон глаз и рта.

Зрачки расширены, но это мог быть тусклый свет кафе. Тон голоса низкий, мягкий, без напряжения в связках. Поза открытая, развёрнутая, без скрещённых рук и отведённого взгляда.

Все параметры указывали на искренность, и это пугало больше, чем любая агрессия.

Борщ закончился. Ватрушка — тоже. Я расплатился, оставил чаевые — ровно столько, чтобы не выглядеть скупым и не выглядеть заигрывающим, баланс, требовавший расчётов сложнее, чем дозировка седативного для пухлежуя, — и вышел на улицу.

Дождь не утихал. Я стоял под козырьком и смотрел на лужи, и в голове крутилась мысль, от которой хотелось одновременно смеяться и биться лбом о стену.

Сложнейшие мутации Ядер — пожалуйста. Генетические аномалии, которых нет в учебниках — разберусь за полчаса. Двухнедельная гиперстимуляция эфирных желез при Ядре второго уровня — диагноз поставлен, спасибо, следующий пациент.

Женская улыбка… полный провал диагностики.

Женщины страшнее мутантов. Это я знал в шестьдесят, подтвердил в двадцать один и буду знать до конца жизни — какой бы из двух она ни оказалась.

К вечеру Пет-пункт гудел, как улей.

День выдался урожайный. С двух до пяти прошло четыре приёма — хороший поток для маленького пункта на окраине, и каждый пациент добавлял в копилку и монет, и историй.

Первым привели мейн-куна размером с небольшую рысь, хозяйка которого — интеллигентная дама в очках и с пакетом домашнего печенья в подарок — жаловалась, что кот стал «странно светиться по ночам». Осмотр показал: кот грыз провод от гирлянды, проглотил два светодиода, и они застряли в пищеводе, мерцая сквозь шерсть тусклым мерцанием, которое дама приняла за «пробуждение Ядра». Светодиоды я извлёк пинцетом за три минуты, кот укусил меня за палец в благодарность, и дама ушла, оставив печенье и веру в чудо.

Потом был хомяк, который перестал бегать в колесе — хозяин, мальчик лет десяти с огромными серьёзными глазами, был уверен, что хомяк «впал в кому». Хомяк впал в зимнюю спячку, потому что хозяин поставил клетку у открытого окна. Я объяснил мальчику термобиологию, выписал рекомендации и подарил пакетик витаминных зёрен, и мальчик ушёл счастливый, прижимая сонного хомяка к груди.

Рутина. Прекрасная, тёплая, осмысленная рутина врача, к которому приходят с проблемами и уходят с решениями.

К семи вечера приёмная опустела. За окном стемнело, дождь перешёл в морось, и фонарь у крыльца горел жёлтым, отбрасывая пятно света на мокрый асфальт.

Я сидел за столом, подбивая дебет с кредитом в тетради. Электронную бухгалтерию я освою, когда в этом времени появятся нормальные программы, а пока — карандаш, столбцы, сальдо. Старая школа.

За день через кассу прошло восемнадцать тысяч: четыре приёма, два вызова на консультацию, расходники. Минус аренда, минус препараты, минус электричество, минус корм для зверинца. Чистая прибыль — девять с половиной тысяч.

Отличный результат. Дело росло. Медленно, но уверенно, как Ядро под моим присмотром.

В приёмной стояла тишина. Ксюша ходила по клинике с планшетом, сверяя инвентарь: флаконы, ампулы, расходники, бинты. Губы шевелились, считая, карандаш чиркал по бумаге. Девочка, которая две недели назад роняла лотки, теперь вела инвентаризацию с серьёзностью главного бухгалтера, и в этой серьёзности было что-то, от чего я чувствовал тихую, глубокую гордость.

Саня спал на стуле. Рядом с Пухлежуем. В розовом фартуке, который он так и не снял — то ли забыл, то ли смирился, то ли фартук стал частью его новой идентичности, о чём он ещё не подозревал.

Устал бедолага.

Я посмотрел на них и отвернулся к тетради, пряча улыбку. Идиллия. Мерзавец с золотым сердцем и его мохнатый сейф, который его простил.

Карандаш чиркнул итоговую цифру, и я откинулся на стуле, потянувшись. Спина хрустнула — молодое тело, а ноет, как старое, потому что полдня провёл в наклоне над смотровым столом, и позвоночнику это не нравилось. Надо будет…

Звук.

Я замер. Карандаш застыл в воздухе.

Из стационара, из-за стальной двери, которую Алишер поставил на прошлой неделе, донеслось бурление. Громкое, интенсивное, нарастающее — будто на плиту водрузили котёл с водой и забыли убавить огонь, и вода вскипела и рвалась наружу, и стенки котла дрожали от давления.

Буль-буль-буль-БУЛЬ — и хлопок. Звонкий, как пробка от шампанского, усиленная в десять раз. За ним — шипение. Пар, судя по звуку, много пара, вырывающегося из-под давления.

Ксюша выронила планшет. Карандаш покатился по полу. Саня дёрнулся во сне, открыл мутные глаза, шарахнулся от Пухлежуя и сел, ошалело озираясь.

— Михаил Алексеевич… — голос Ксюши зазвенел. — Что это?

Я уже был на ногах. Термостойкие перчатки — на полке у двери, я схватил их на ходу. Рефлекс, отработанный за десятилетия: если из-за стены идёт жар, первое, что ты делаешь — защищаешь руки. Руки — инструмент хирурга. Руки важнее всего.

Стальная дверь стационара. Ручка горячая — я почувствовал это даже через перчатку. Не раскалённая, но ощутимо тёплая, и это означало, что температура за дверью поднялась градусов на тридцать выше нормы.

Я потянул ручку. Дверь открылась.

Пар ударил в лицо. Стена белого тумана, заполнившего стационар от пола до потолка. Вытяжка гудела на максимуме, лопасти вращались так, что вибрировал корпус, но объём пара превосходил её мощность втрое, и клубы валили из дверного проёма, как из бани, в которой плеснули ведро кипятка на раскалённые камни.

Я шагнул внутрь. За мной, прикрывая лицо ладонями, протиснулась Ксюша. Саня маячил в дверном проёме, тёр глаза и явно решал, стоит ли входить.

Видимость — метр, может полтора. Пар рассеивался медленно, неохотно, и я двигался на ощупь, по памяти — два шага вперёд, поворот направо, здесь ванночка Искорки. Усиленный термостойкий пластик, купленный специально для огненной саламандры, вода тридцать восемь градусов, температура Искоркиного счастья.

Ванночка была пуста.

Вода выкипела. Вся, до последней капли, — дно сухое, горячее, с белёсым налётом минеральных солей, который остаётся, когда воду испаряют быстрым нагревом. Стенки ванночки деформировались.

Искорки в ванночке не было.

Глава 3

Пар валил из стационара густыми клубами, и вытяжка захлёбывалась — лопасти молотили на максимуме, корпус вибрировал, а толку ноль. Температура за дверью поднялась градусов на тридцать. Кафельный пол шипел.

Искорка сидела посреди этого безобразия и смотрела на меня.

Рубиновая. Крупная. Раза в два тяжелее, чем вчера. Воздух над ней дрожал маревом, и от чешуи шёл сухой, плотный, лезущий под одежду жар, ощутимый даже с порога.

— Михаил Алексеевич… Что это такое⁈ — Ксюша за моим плечом вцепилась в дверной косяк.

— Эволюция Ядра, — ответил я. — Переход со второго уровня на третий.

Саня проснулся секунд тридцать назад, и его мозг ещё грузился. Он стоял в дверном проёме, в розовом фартуке, с отпечатком швабры на щеке, и пялился на Искорку глазами человека, которого разбудили пожарной сиреной.

— Она что, взорвётся? — спросил он.

— Нет. Ядро набрало критическую массу и скачкообразно перешло на следующий уровень. В Гильдиях для этого зверей бьют током, накачивают стимуляторами, загоняют в стресс. Ядро вспыхивает от перегрузки, и зверь потом неделю не может встать, потому что нервная система в клочья. А здесь Искорка жила в тепле, ела нормальный корм, делала упражнения. Ядро созрело само. Без хлыста.

Я говорил спокойно, ровно, лекторским тоном. Это была правда, и правда красивая — мой метод работал.

Но у красивой правды имелась практическая сторона.

Искорка приоткрыла пасть. Между зубами заклубился густой, тёмный дым, совсем не тот карамельный дымок, к которому мы привыкли. Этот пах серой.

По чешуе пробежала волна рубинового огня, от загривка к хвосту, и температура в стационаре подскочила ещё на пять градусов. Пластиковая ванночка, в которой Искорка ещё полчаса назад лежала в тёплой воде, оплыла и просела набок.

Проблема.

Естественная эволюция — процесс мощный и неуправляемый. Ядро перестроилось, энергии стало вдвое больше, а контроля над ней было ноль. Как ребёнок, которому вручили пожарный шланг: напор есть, а координации нет.

Искорка не могла удержать выброс. Температура росла, тело накапливало жар, и рано или поздно этот жар должен был куда-то деться. А единственный способ у огненной саламандры сбросить избыток энергии — выдохнуть.

Здесь, в замкнутом стационаре ей места точно не хватит. Пластик, провода, вентиляционные шланги. И четверо живых пациентов по соседству — Пуховик, Шипучка, Феликс, серый йорк под капельницей.