Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 41)

— Не мог потерпеть, балбес⁈ — громкость у неё поднялась на полторы ступени. — У нас тут конспирация на грани срыва, зверь на столе, шефу операцию делать, а ты в шкафу! Живот! Как школьник!

— Ксюш, а что я должен был…

— Ты должен был, Шестаков, сидеть и терпеть! Как терпят в окопах! Как терпят на вышках! Терпеть и думать о Родине! — Ксюша сжала кулачки. — А ты! Чуть всю конспирацию не сорвал! Если бы ты выскочил на пять минут раньше, то всё! Она бы тебя узнала!

— Я чуть штаны не обделал! — взвился Саня. — А там в шкафу, между прочим, чистые халаты шефа висят! Ты себе представляешь, что было бы, если б я там… ну… в условиях форс-мажора⁈ А тебе бы их потом стирать пришлось!

— Если бы ты обделался, Шестаков, — Ксюша шагнула к нему на шаг, с той грозной торжественностью, — ты бы стирал сам! В тазике! При мне! Пока я бы диктовала тебе основы санитарии по учебнику Корнеева!

— Кто такой Корнеев? — машинально переспросил Саня.

— Не твоё дело! — отрезала Ксюша. — От тебя одни проблемы, понимаешь? Одни! Сплошные! Непрерывные! Куда тебя ни повернёшь, там везде проблема!

— Какие проблемы⁈ — Саня распрямился и, с достоинством, оттянул большими пальцами воображаемые подтяжки. — Позволь напомнить, уважаемая, что если бы не я, у нас бы не было бланков. Вообще. Ни одного. Я, между прочим, доставал эти бланки под угрозой личной свободы и физического здоровья! На мне там висит, если хочешь знать, административка!

— А бланки кто достал⁈ — перебила Ксюша с торжеством. — Бланки, Шестаков, принесла я. А ты только стоял рядом и делал вид, что ты серьёзный. Ты там вообще был декорацией. Такой… — она поискала слово, — такой мебелью с ногами.

— Мебелью⁈

— Мебелью!

Я стоял в стороне и не вмешивался. У меня по этому поводу была особая, продуманная политика: в склоки между Ксюшей и Саней я не лез никогда, потому что это были склоки двух абсолютно равнозначных энергетических фронтов, и любое моё участие в них немедленно делало меня третьей мишенью. Проще сесть на стул, налить себе чаю и наблюдать, что я, собственно, и делал.

Налил себе чаю из термоса в приёмной. Сел на стул у регистрационной стойки. Поднёс кружку к губам.

Колокольчик над входной дверью звякнул.

Я ещё не донёс кружку до губ, когда понял, что звякнул он в ту самую секунду, в какую ему звякать не полагалось. Я ещё успел подумать: «Кто это? В расписании пусто». И только потом поднял голову.

В дверях стояла Олеся.

Сумочка в руке. Капюшон чуть сдвинут на плечи. На щеках мелкие капли от прошедшего под козырьком дождя. Вид у неё был слегка виноватый.

— Слушайте, — произнесла она, — а может, ему надо что-то купить? Я тут по пути думала. Пелёнки специальные, или корм какой-нибудь… Марина дала денег, сказала: «Пусть берёт, что скажут…».

Так она произнесла ровно первые две фразы.

А потом её взгляд, по профессиональной привычке официантки мгновенно охватывающей помещение и всех, кто в нём присутствует, скользнул по приёмной.

И упёрся в Саню.

Друг стоял посреди помещения. В худи, со взъерошенной макушкой, с густым жёлто-зелёным фингалом под правым глазом, в той характерной для него выпрямленной позе оправдывающегося, которую я знал с девятого класса. Рот у него был приоткрыт, недоговорённое «мебель⁈» ещё висело в воздухе.

Я увидел, как в глазах у Олеси медленно, очень наглядно, по кадрам, как в учебнике по психологии сложился пазл.

Молодой.

В худи.

С фингалом.

Стоит. В Пет-пункте.

У Покровского.

Ксюша застыла. Я застыл. Пух в дальнем боксе застыл.

Саня смотрел на Олесю.

Олеся смотрела на Саню.

Было так тихо, что стало слышно, как в стационаре за стенкой Феликс тихо, удовлетворённо щёлкнул клювом. Кажется, он эту сцену наблюдал из своего угла через приоткрытую дверь и совершенно точно понимал, что тут разворачивается.

Саня вытянулся по струнке. Рот у него закрылся. Взгляд остекленел. Плечи поднялись к ушам. А потом он открыл рот снова и издал тонкий, тихий, жалобный звук, который, строго говоря, и звуком-то трудно было назвать:

— Ой… — только и смог выдавить он.

Глава 18

Олеся стояла в дверях, и взгляд у неё работал, как браслет-сканер на полном диапазоне. Я видел, как за серыми глазами с арифметической неумолимостью складывается сумма: парень в худи, фингал, плюс чай на костюме Комаровой плюс Покровский, который три дня кивал и делал вид, что ни при чём.

Сумма сошлась.

— Так значит… — голос у Олеси стал таким, которым в кафе «У Марины» закалённые водители-дальнобойщики просили пересчитать чек, и персонал это делал молча и без споров. — Этот идиот, разнёсший нам полкафе и обливший женщину чаем, твой человек, Миш?

«Человек» прозвучало так, будто она говорила «подельник», и «напарник по ограблению» одновременно.

Саня за моей спиной издал звук, средний между вздохом и скулежом раненого Пухлежуя.

— Я не специально… — промямлил он. — Это была стратегическая необходимость…

Олеся его не слышала. Она смотрела только на меня, и во взгляде этом я прочитал не злость. Там было кое-что похуже. Холодная обида женщины, которая доверилась, а ей соврали.

— А я ещё стояла, — произнесла она ровно. — Распиналась. Рассказывала тебе про него. Про этого «хулигана». Про то, как Марина расстроилась и испекторша орала на весь зал. А ты кивал, Миш. Сидел и кивал. Потрясающе!

Каждое слово падало отдельно, с промежутком, с той выверенной интонацией, которую женщины используют, когда хотят, чтобы мужчина запомнил каждый слог до конца жизни.

Сорок лет корпоративных переговоров, два десятка публичных дискуссий с чиновниками Синдиката и ни одно из этих умений не помогало в ситуации, когда красивая девушка смотрела на тебя глазами, в которых ты только что обнулился.

— Лесь, я могу объяснить… — начал я, но это было бесполезно.

Она развернулась с тем хлёстким движением, от которого хвост волос взметнулся и хлестнул по воздуху. Два шага к двери. Дверь ударила о косяк, колокольчик жалобно звякнул, и на улице ещё долго стучали быстрые, злые, удаляющиеся шаги.

Тишина.

Из стационара тихо, задумчиво скрипнул Феликс:

— Кадры решают всё.

Ксюша набросилась на Саню раньше, чем я успел повернуться.

— Ты доволен⁈ — очки у неё съехали на кончик носа, и из-под них полыхнуло так, что Саня отшатнулся к стене. — Вечно всё портишь, Шестаков! Невозможно! Обязательно надо влезть, обязательно надо всё разнести!

— Ксюш, я честно не думал, что она вернётся! — Саня поднял руки, защищаясь от невидимых ударов. — Кто ж знал, что она через пять минут опять придёт!

— Вот именно! Ты не думал! Ты никогда не думаешь! Это у тебя хроническое! — продолжала ругать Саню Ксюша.

— Мих, прости, — Саня повернулся ко мне с лицом побитой дворняги. — Ну реально, я не ожидал…

Я махнул рукой. Устало, без злости, потому что злиться на Саню за его способность генерировать катастрофы было бестолку.

— Да ничего уже не поделаешь. Идите работать.

Ксюша замолчала на полуслове. Посмотрела на меня, потом на дверь, за которой ушла Олеся и снова на меня. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

Она кивнула. Одёрнула халат. И ушла в стационар.

Саня потоптался у двери ещё секунд пять, решая, стоит ли что-нибудь добавить. Решил, что не стоит. Подхватил Пухлежуя с пола и тоже скрылся в коридоре.

Я остался один.

Сел за стол. Подпёр подбородок кулаком. Посмотрел на дверь.

На стекле витрины ещё оставались следы от Олесиных пальцев. Дождь их размыл, но не до конца. Пять бледных отпечатков на мокром стекле, и каждый из них сейчас казался мне чем-то вроде рентгеновского снимка: видно всё, и ничего приятного.

Ладно, Покровский. Сейчас совсем не до романтики.

У тебя клиника, шесть зверей, один без документов, ещё один на лечении. Контрабандный фенек у арендодателя, инспекторша из ада, ассистент и друг детства, который умудряется портить отношения с женщинами в радиусе трёх кварталов от любой точки, где он появляется.