Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 40)

— Сиди молча.

— Сижу молча.

Я сел на край стола. Закрыл глаза. Потёр переносицу. Открыл глаза снова.

Сорок лет за операционным столом, две клинические реанимации чемпионских драконов, премия имени Воронцова, кафедра в Центральном госпитале, и вот она, достойная кульминация профессиональной карьеры. Сижу на столе в своей крошечной операционной, рядом в шкафу сидит взрослый мужик с фингалом под глазом, а в стационаре моя соседка гладит суслика и только что она трогала меня за спину.

Если бы мне в шестьдесят сказали, что к двадцати одному я окажусь в такой мизансцене, я бы уточнил, каким именно успокоительным это нужно запивать.

В стационаре я нашёл обеих. Суслик лежал в третьем боксе, укрытый тонкой пелёнкой, капельница подвешена, индикатор температуры бокса — тридцать два и пять, ровно как положено. Ксюша хлопотала вокруг: поправила подстилку, протёрла край кювета, подкрутила лампу. Олеся сидела на табуретке сбоку, руки сложила на коленях, подалась вперёд, и смотрела на зверька с той тихой, сосредоточенной нежностью, с какой девушки смотрят на новорождённых котят в коробке у подъезда.

Я подошёл. Кивнул Ксюше: молодец. Она кивнула в ответ — принято.

— Олесь, — произнёс я. — А тебе на работу не пора? Смена ведь?..

— А, — она повернула ко мне голову, — я отпросилась. Сказала Марине, что буду тут, пока суслику лучше не станет. Марина ответила: «Ну беги, детям надо помогать», хотя он не ребёнок, конечно. Но она так выразилась.

— Отпросилась надолго?

— На сколько надо. У нас сегодня всё равно затишье, будни, дождь, посетителей мало. Она справится без меня.

Просто превосходно.

— Ему, в общем, уже лучше, — произнёс я с профессиональной бодростью. — Дыхание ровное, пульс в норме, кристаллизация остановлена. Сейчас он будет спать. Часа полтора точно, может, дольше. В этом состоянии наблюдать смысла нет. Ничего не изменится. Он просто спит.

— А вдруг что-то изменится? — забеспокоилась она.

— Ксюша следит по монитору. Если что, она сразу увидит. Мы именно для этого ставим мониторы, чтобы не сидеть и не смотреть на зверя глазами.

— Ну, — Олеся улыбнулась, мягко, без обиды, — я же не мониторю. Я просто сижу.

Она сказала это так, что мне стало ясно: уходить она не собирается. Ни сейчас, ни через десять минут, ни через полчаса. Ей тут, собственно, нравилось. Тёплая клиника, спасённый зверь, запах антисептика, знакомый сосед в халате, и небольшое героическое приключение, о котором можно будет рассказать Марине в красках.

Я бросил взгляд на Ксюшу.

Ксюша бросила взгляд на меня.

Наш внутренний беззвучный обмен занял секунд пять и уместился примерно в следующий диалог: «Шеф, я вижу ситуацию. — Ксюш, делай что хочешь, только чтоб она вышла в течение десяти минут. — Приняла, подключаюсь».

Она выпрямилась, поправила очки двумя пальцами. Напустила на лицо то особенное выражение сосредоточенно-деловитое, с лёгкой ноткой служебной озабоченности, которое появлялось у неё перед письменными экзаменами и перед серьёзными пациентами. И произнесла, чётко проговаривая каждое слово:

— Михаил Алексеевич. Напоминаю: через десять минут у нас запись. Сложная операция. Тот самый… — она сделала еле заметную паузу, — эфирный алабай. Вам нужно переодеться в стерильный халат, а мне готовить вторую операционную.

Я скрестил на груди руки, чтобы не выдать лицом, как внутренне я ей сейчас аплодирую.

— Точно. Алабай. Спасибо, Ксюш, чуть не забыл, — кивнул я.

Алабая у нас в записи не было. Его у нас вообще в клинике быть не могло, потому что эфирный алабай, это порода, сильно превышающая по массе наш несущий стол. Если бы кто-то такого привёл, мы бы сначала по всему приёмнику стелили клеёнку, потом снимали дверь с петель, а потом искали, куда переставить холодильник, чтобы пациент поместился. Но Олеся этих нюансов не знала.

— Ой, — Олеся поднялась с табуретки, — тогда извините. Я пойду. Вы работайте.

Встала. Поправила куртку, сделала два шага в сторону двери.

Остановилась. Обернулась.

И посмотрела на меня тем взглядом, от которого шестидесятилетний профессионал внутри двадцатиоднолетнего парня должен был отвернуться незамедлительно, а желательно, ещё и громко кашлянуть для надёжности. Я не кашлянул. Не успел.

— Миш, — произнесла она. — Ты очень крутой врач. Правда. Я, когда увидела, как ты переключаешься, это же… другим человеком становишься. Совсем другой. Будто… — она поискала слово, — будто у тебя на плечи наваливается сто лет сразу, и ты под них не гнёшься, а вот наоборот, распрямляешься. Не знаю, как объяснить.

Точное попадание. Опасно точное.

Я мысленно отметил, что Олеся, кроме прочего, умная. Умнее, чем положено быть официантке, сутки на ногах по двенадцать часов, с жёсткой диетой и хроническим недосыпом. У неё включилась какая-то боковая внимательность, которую я не замечал в ней раньше. Может, просто не приглядывался.

Присматриваться, Покровский, не надо. Мы договорились.

— Спасибо, — сказал я. — На здоровье, я имею в виду. То есть, ему на здоровье. А тебе, пожалуйста.

Старый дурак, сбился на простой реплике.

Она рассмеялась. Тихо, коротко, одним выдохом. И сделала шаг ко мне.

Я не отступил. Нельзя было отступить. Это выглядело бы так, будто я её боюсь, а я её не боялся, я боялся только себя, но объяснить ей это уже не мог и не собирался.

Она положила ладонь мне на плечо. Легко, почти невесомо. Секунда.

Вторая.

Я мысленно поставил галочку: прикосновение номер два за последний час. Это у нас теперь количественная динамика.

— Пока, Миш. Я завтра зайду, — слегка улыбнулась она.

— Зайди, конечно. К четырём.

Она убрала ладонь, развернулась и пошла к выходу. Дверь стационара закрылась за ней. Через минуту хлопнула и входная дверь клиники. Колокольчик звякнул. Тишина.

Мы с Ксюшей постояли ещё секунд двадцать, не двигаясь, прислушиваясь. Мало ли она вернётся. Забудет сумку, передумает, захочет ещё минутку посидеть у бокса.

Не вернулась.

Я выдохнул. Долго, медленно, через нос. Ксюша, не глядя на меня, повторила то же самое. У нас получился какой-то синхронный двухголосый выдох, обозначающий «ну слава всем богам сразу».

А из операционной в этот момент донёсся грохот.

Дверь распахнулась с той амплитудой, с какой распахиваются ворота конюшни, когда оттуда вырывается взбесившийся жеребец. Из шкафа выскочил Саня. Красный, взъерошенный, с прилипшим к щеке обрывком полиэтиленовой упаковки от простыней, с дико выпученными глазами и выражением лица человека, для которого физическая природа человеческого организма только что достигла последнего предела.

— Я ЩА ЛОП-НУ!!!

Пронёсся через операционную. Через приёмную. Через коридор. Распахнул дверь туалета, влетел внутрь, задвинул щеколду, и ровно в ту секунду, когда щеколда клацнула, из-за двери донёсся такой звук, что я невольно поморщился и подумал, что Панкратыч, если бы услышал, немедленно поделился бы этим звуком с половиной военной части, в которой когда-то служил.

Ксюша закрыла лицо руками.

— Михал Алексеич… я больше не могу…

— И я не могу. Но придётся.

Мы стояли посреди стационара, и нервное напряжение последнего часа наконец выходило из нас в виде мелкой тряски и сдерживаемого смеха. Ксюша давилась в ладони, у меня мелко подрагивало плечо.

Пуховик в соседнем боксе проснулся, поднял голову, посмотрел на нас круглыми голубыми глазами. Феликс из своего угла скрипуче осведомился:

— Происходит очередное попрание достоинства трудящегося?

— Да, Феликс, — отозвался я. — Трудящийся терпел долго. Теперь трудящийся освобождается.

— Одобряю, — буркнул Феликс. — Физиологическое освобождение, это первый шаг к освобождению политическому.

Ксюша хрюкнула.

Мы вышли в приёмную. Свет за окном уже заметно сместился: тот самый апрельский, который в Питере к пяти часам дня почти не отличим от полных сумерек. Дождь усилился. На стекле витрины подсохли следы пальцев Олеси. Она трогала стекло, когда заглядывала внутрь, пытаясь понять, открыто или закрыто, и теперь эти следы размывало свежими каплями.

Саня вышел из туалета минут через пять. Бледный, но удовлетворённый, с выражением лица, с каким праведники после долгого поста разговляются первой ложкой каши. Потянулся. Расправил плечи и глубоко вдохнул.

— Фух… Я думал, она никогда не уйдёт, — ещё раз выдохнул он.

Ксюша повернулась к нему. Очки у неё на носу сдвинулись вниз на миллиметр. Этого оказалось достаточно, чтобы её взгляд через верхнюю кромку оправы приобрёл ту особую степень ядовитости, с которой смотрят только серьёзно обиженные девушки.

— Не мог потерпеть? — сладко спросила она.

— Ксюш, я…