Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 45)

— Иди, — сказал я, не поворачиваясь. — Такси у заднего входа. Жёлтый седан. Сядь и жди.

Саня захромал к выходу. Левая нога волочилась — видимо, приложили по голени. Охранники расступились, и я слышал его шаги по коридору, торопливые, неровные, удаляющиеся. Потом хлопнула металлическая дверь.

Я стоял и считал секунды. Десять. Двадцать. Тридцать.

За окном, сквозь дождь, мелькнула фигура — Саня пересёк парковку и нырнул в жёлтую «шкоду». Дверца захлопнулась.

— Доволен? — процедил решала.

— Почти, — ответил я.

Наклонился и аккуратно поставил капсулу на пол. Прямо передо мной, на чистый керамогранит. Выпрямился, сделал шаг назад.

— Приятно иметь дело с профессионалами, — сказал я. — И совет: гепардам дайте молока. Тёплого, с мёдом. У них стресс, обоняние восстановится через час, но до этого лучше не трогать — от испуга могут цапнуть хозяина. Профессиональная рекомендация, бесплатно.

Решала смотрел на меня. Полуулыбка не вернулась. Вместо неё на лице проступило что-то другое — внимание, холодное и цепкое, с каким запоминают лица людей, которых стоит помнить.

— Я тебя запомнил, фамтех, — произнёс он задумчиво. — Я тебя запомнил.

— Запоминайте, — ответил я и пошёл к двери.

Охранник протянул мне телефон. Молча, без слов, и в глазах его было что-то, чего раньше не было. Какое-то… не уважение что ли, а скорее осторожность. Я взял телефон, кивнул и вышел в коридор.

Корпоративные плакаты с гепардами провожали меня до двери. «Скорость, точность, надёжность». Ирония, которую оценил бы Феликс.

Металлическая дверь открылась, дождь хлестнул по лицу, и я зашагал к такси. Жёлтый «седан» стоял с работающим мотором, и через мокрое стекло я видел силуэт Сани на заднем сиденье — сгорбленный, маленький, прижавший ладони к лицу.

Я сел рядом.

— Гони, шеф, — кивнул я.

Водитель бросил телефон на приборную панель, включил передачу и тронулся с места. Такси выехало с парковки, свернуло за угол, и здание «Сапфирового Когтя» исчезло за пеленой дождя, растворилось в сером питерском тумане, как будто его никогда не было.

Саня убрал ладони от лица. Посмотрел на меня. Глаза красные, губа распухла, фингал наливался фиолетовым.

— Мих, — прохрипел он. — Я…

— Потом, — оборвал я. — Всё потом.

Откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Руки подрагивали — мелко, почти незаметно, это явно адреналиновый откат, который приходит после того, как опасность миновала и тело понимает, что можно перестать держать фасад. Столько лет хирургической выдержки, тысячи операций, когда на столе умирал зверь и нельзя было дрогнуть, и всё равно руки дрожали, потому что гепарды, хомуты на руках и голос кувалды в трубке — это не операционная, и правила здесь другие.

Но Саня сидел рядом. Помятый, дурной, но живой. Такси ехало в сторону клиники, и дождь стучал по крыше, и Питер за окном был серым, мокрым, привычным.

Хороший день. В целом. Несмотря на всё. Сейчас мы приедем, я его подлатаю, и Саня мне всё расскажет.

И получит! За всё у меня получит!

Глава 16

Саня сидел рядом и дышал. Громко, рвано, через распухший нос. Фингал под глазом налился тёмно-лиловым, губа превратилась в подушку, и весь его облик транслировал одно: человек, которого только что вынули из мясорубки и который ещё не до конца поверил, что мясорубка осталась позади.

— Мих, — начал он хрипло. — Я… я думал, это просто дорогая алхимия, честно. Я не знал, что там…

Я повернул голову и посмотрел на него. Одним взглядом, коротким, без слов. Я таким взглядом останавливал истерящих тренеров, хамящих мажоров и однажды — разъярённого егеря с электрошокером.

Саня захлопнулся. Мгновенно, как книга, которую прихлопнули ладонью. Рот закрылся, плечи осели, и он отвернулся к окну, прижав ладонь к разбитой губе.

Водитель бросил взгляд в зеркало. Меланхоличный, профессиональный — взгляд человека, который за двенадцать часов смены видел в салоне своего такси и пьяные драки, и слёзы, и один раз, вероятно, роды. Избитый пассажир с секретного склада в его шкале неожиданностей занимал, пожалуй, место где-то между «облевал сиденье» и «забыл сумку».

Я сцепил пальцы на коленях и надавил, пока костяшки не побелели. Тремор рук утих. Медленно, неохотно, как зверь, которого уложили командой, но который ещё не решил, подчиняться ему или огрызнуться.

Такси свернуло на знакомую улицу. Впереди было приземистое здание с горящим окном. Мой Пет-пункт. Жёлтый свет в окне, тёплый и ровный, и я подумал, что Ксюша оставила лампу в приёмной, и от этой мысли стало немного легче.

— Здесь, шеф. Спасибо, — сказал я.

И расплатился. Щедро, с чаевыми — человек честно отработал двойной тариф, не задал ни одного вопроса и не тронулся с места, пока мы не вышли из здания. В нашем мире такая лояльность стоила дороже бензина.

Водитель принял купюры, кивнул и уехал. Красные огни растворились в дожде, и мы остались вдвоём на тротуаре перед клиникой.

Саня стоял, сгорбившись, засунув руки в карманы. Мокрый, помятый, с фингалом и распухшей губой — жалкое зрелище, если бы не глаза, в которых плескалось столько всего сразу, что разбирать по ингредиентам не хотелось. Стыд, благодарность, страх, облегчение — коктейль, после которого обычно или плачут, или начинают нести чушь.

— Мих…

— Внутрь, — оборвал я. — Промокнешь.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул.

Тёплый воздух ударил в лицо, и вместе с ним пришёл запах антисептика, травяного отвара и чего-то мягкого, шерстяного, пухлежуйного.

Ксюша сидела за столом. Спина прямая, плечи поднятые, руки стиснуты на рукоятке швабры, которую она держала не как уборочный инвентарь, а как боевой посох средневекового пехотинца.

Очки сползли на кончик носа, волосы выбились из хвоста, и на лице застыло выражение человека, который последние два часа провёл в аду ожидания — самой мучительной из всех разновидностей ада, потому что в нём нельзя ничего сделать, только сидеть и представлять худшее.

Она увидела нас. Швабра грохнулась на пол.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша вскочила, стул отъехал к стене. — Вы… вы живы! Вы оба!..

Она рванулась к нам и первым делом — я отметил это с тихим, тёплым удивлением — бросилась не ко мне, а к Сане. Обежала вокруг, остановилась перед ним, руки взлетели к его лицу.

— Ой! Бедненький! — пальцы зависли в сантиметре от фингала, не решаясь коснуться. — Тебя ранили! Лицо всё в крови! Я так переживала, думала, вас там убьют! Обоих!

Глаза за очками блестели, и голос дрожал, и она суетилась вокруг Сани, как молодая медсестра вокруг поступившего после аварии — осматривала ссадину над бровью, трогала разбитую скулу, причитала, и всё это было настолько искренне, настолько по-настоящему, что у меня на секунду сжалось в груди.

Двадцать лет. Девочка, которая две недели назад роняла стерильные лотки и путала дозировки. А сейчас ждала нас со шваброй наперевес, потому что другого оружия в клинике не нашлось.

Саня, разумеется, расцвёл.

Побитое лицо расправилось, плечи поехали назад, грудь надулась, и на разбитых губах проступила ухмылка — знакомая, самодовольная, та самая, с которой он рассказывал истории про «серьёзный движ» в компании впечатлительных слушателей.

— Да всё нормально, Ксюх! — голос стал на полтона ниже, гуще, и в нём зазвенела медь показного героизма. — Царапина, фигня. Мы там с Михой этих амбалов раскидали — ты бы видела! Они сами нас отпустили, просили только, чтобы мы ушли, реально! Двое здоровых бугаёв, гепарды боевые — а мы их вот так, — он щёлкнул пальцами и тут же скривился от боли в затёкшем запястье, — на раз-два.

Я стоял позади, стягивал промокший плащ и чувствовал, как на лице моём рождается выражение, знакомое каждому хирургу, который слышит, как пациент после операции рассказывает друзьям, что «да я вообще не боялся, подумаешь, наркоз».

Рука-лицо. Мысленное, но оглушительное.

«Мы раскидали». Мы. Парень, который два часа просидел привязанный к стулу хомутом и мог только моргать здоровым глазом, теперь «раскидывал амбалов». История трансформировалась прямо на глазах, обрастая подробностями, как снежный ком, катящийся с горы, и к утру, я не сомневался, в ней появятся мечи, взрывы и, возможно, летающий мотоцикл.

Ксюша слушала. Лицо менялось — плавно, как закат переходит в ночь. Тревога ушла, облегчение ушло, и на их место пришло что-то совсем другое. Глаза сузились. Брови сдвинулись. Губы сжались в тонкую линию, от которой у любого опытного мужчины сработал бы инстинкт самосохранения.

Саня, при всех своих талантах контрабандиста и раздолбая, опытным мужчиной не был. Он продолжал:

— И вот, представь, Ксюх, гепарды на меня летят, а я…

Пощёчина прозвучала как выстрел.

Звонкая, хлёсткая, точная — по здоровой щеке, потому что даже в гневе Ксюша не тронула сторону с фингалом. Ладонь маленькая, но приложилась с усердием, которого хватило бы на кошачий арахнид.

Саня отшатнулся. Рот раскрылся, глаза — тоже, и выражение мачо слетело с его лица, как шелуха от семечки.

— Ай! — он схватился за пылающую щёку. — За что⁈

— За Пухлю! — Ксюша стояла перед ним, руки уперты в бока, подбородок задран, и вся её невеликая фигура излучала праведное возмущение с интенсивностью, которой позавидовал бы Феликс в разгаре революционного манифеста. — Знаешь, сколько ему пережить пришлось из-за тебя⁈ Он дышать нормально не мог! Он от хлеба отказался — от хлеба, Саня! Пухлежуй! Который жрёт всё, что не прибито! А тут лежал и даже есть не хотел, потому что у него живот болел от твоей дурацкой капсулы! Идиот!