Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 40)
Первым пришёл пожилой мужчина с электрической черепахой, у которой разрядился панцирный накопитель. Зверюга была размером с кастрюлю и весила килограммов пять. Мужчина держал её на вытянутых руках, подальше от себя, потому что черепаха периодически искрила из-под панциря и била током.
— Раньше только чуть-чуть покалывало, — жаловался он, пока я осматривал разряженный накопитель через браслет, — а вчера я её на колени посадил, и она мне по ноге дала так, что штанина задымилась.
Стандартный случай: засорённые конденсаторные протоки, избыточный заряд ищет выход. Прочистка, дренаж, двадцать минут работы.
— Не сажайте на колени, — посоветовал я, отдавая черепаху. — И не гладьте мокрыми руками.
— А сухими можно?
— Сухими можно. Но на всякий случай — лучше в резиновых перчатках.
Мужчина ушёл, бережно прижимая черепаху к груди. Черепаха искрила ему в подбородок, но тихо, на уровне статического электричества.
Вторым клиентом оказалась девочка лет двенадцати с кристаллическим хамелеоном, который застрял в режиме невидимости и не мог выключиться. Зверёк сидел на плече, и о его присутствии я узнал только потому, что девочка разговаривала с пустым местом и кормила его мухами из банки, которые исчезали в воздухе.
— Он там, — уверяла девочка, тыча пальцем в пустоту. — Просто стесняется.
Я навёл браслет. Действительно, пульсация Ядра фиксировалась в точке на левом плече, третий уровень, мимикрия активирована. Заклинивший переключатель хроматофоров — проблема нередкая у молодых хамелеонов, у которых Ядро растёт быстрее, чем нервная система успевает адаптироваться.
Точечный массаж зоны за ушами — три круговых движения, нажим на узел, — и хамелеон проявился: маленький, ярко-зелёный, с выпуклыми глазами, вращающимися в разные стороны, и кристаллическим гребнем на спине, переливающимся от стресса.
Девочка взвизгнула от радости. Хамелеон от визга снова пропал. Пришлось повторить.
— Через неделю на контрольный приём, — сказал я, выписывая рецепт на витамины. — И не кричите рядом с ним, он от этого нервничает.
— Я буду шептать, — пообещала девочка.
К обеду поток иссяк. Ксюша поставила чайник и достала из сумки контейнер с домашними бутербродами — хлеб, масло, сыр, всё честно и просто. Предложила мне половину.
Я взял и откусил. Хлеб был мягким, сыр настоящим, и на несколько минут клиника погрузилась в ту уютную обеденную тишину, которая бывает только в маленьких помещениях, где работают двое и понимают друг друга без слов.
Пухлежуй лежал на коврике у стойки.
Обычно в обед он активизировался — запах еды действовал на него, как стартовый пистолет на спринтера. Язык начинал работать с удвоенной частотой, целясь во всё съедобное и несъедобное в радиусе метра, огромные глаза приобретали выражение голодающего сироты, и от него шла по эмпатии непрерывная трансляция: «…есть!.. хочу есть!.. вкусно пахнет!.. дайте!.. пожалуйста дайте!..»
Сейчас он лежал молча. Морда на лапах, глаза полуприкрыты, бурая шерсть поднималась и опускалась с заметным усилием, как будто каждый вдох давался чуть тяжелее, чем нужно.
— Ксюша, — сказал я, не отрывая взгляда от Пухлежуя. — Отломи кусочек хлеба и дай Пухле.
Ксюша послушно достала кусочек хлеба из упаковки и опустилась на корточки рядом с ковриком.
— Пухляша, — проворковала она, протягивая кусочек к тупоносой морде. — Вкусненькое! Хлебушек! Иди сюда, маленький!
Пухлежуй повёл носом. Обычно на этом этапе язык уже летел навстречу добыче, промахивался, летел снова и в итоге забирал угощение вместе с половиной пальцев, оставляя на руке слюну, которую приходилось вытирать полотенцем.
Язык не вылетел. Пухлежуй понюхал хлеб, шевельнул ноздрями, и вместо радостного облизывания отвернул морду в сторону. Медленно, тяжело, с таким выражением, какого я у него не видел ни разу.
Потом его грудная клетка вздрогнула. Рот приоткрылся, и из глотки вырвался звук — хриплый, металлический, как если бы кто-то провёл ржавым гвоздём по стеклу. Пухлежуй срыгнул воздух — с кислым привкусом, от которого Ксюша отшатнулась.
— Ой! — она прижала ладонь к носу. — Пухлечка, ты что? Животик болит?
Пухлежуй лёг обратно и тяжело вздохнул. Глаза закрылись.
Я поставил кружку на стол.
За все время работы с животными я усвоил одну аксиому, вшитую в подкорку: зверь, который отказывается от еды, — болен. Всегда. Для существа, чей единственный смысл жизни заключался в том, чтобы облизать весь мир и съесть его вторую половину, отказ от куска белого хлеба был симптомом уровня красной тревоги.
Я подошёл, присел рядом и положил руку на бок Пухлежуя. Тёплый мех, густой, привычный. Сердцебиение — чуть ускоренное. Дыхание — неглубокое, с тем самым металлическим присвистом, который я услышал при срыгивании.
— Ксюша, перчатки. И помоги поднять его на смотровой стол, — попросил я.
Мы подняли Пухлежуя вдвоём, поскольку обычно при подъёме он извивался, лизался и распластывался на руках, как тёплое тесто. Сейчас он обмяк и повис, не сопротивляясь, и только глаза следили за мной, мутные и вялые.
Я надел перчатки, включил лампу над столом и навёл браслет.
Экран мигнул. Полоска загрузки побежала слева направо, данные начали поступать: сердечный ритм — сто двадцать, повышен, но в пределах видовой нормы для стресса. Температура тела — тридцать восемь и два, чуть выше обычного. Дыхание — поверхностное, частота вдвое выше нормы. Ядро…
Браслет выдал ошибку. Красная плашка замигала посреди экрана: «СКАНИРОВАНИЕ ПРЕРВАНО. Обнаружена экранированная аномалия в зоне ЖКТ. Данные Ядра недоступны. Рекомендуется ручная диагностика».
Я нахмурился. Экранированная аномалия. Браслет не мог считать Ядро, потому что что-то в желудочно-кишечном тракте блокировало сигнал. Такое бывало при проглатывании металлических предметов — монет, деталей ошейников, — но сигнатура была другой. Металл давал характерный «шум» на сканировании, а здесь стояла чистая стена: полная экранировка, будто между браслетом и Ядром встал свинцовый лист.
Полная экранировка. Такую не даёт ни монета, ни ключ, ни проглоченная батарейка. Такую даёт специальное покрытие, разработанное для одной-единственной цели — скрыть содержимое от сканеров.
Я отложил браслет и начал пальпировать.
Пухлежуй лежал на спине, раскинув короткие лапки, живот вздымался и опускался с каждым вдохом. Густая бурая шерсть скрывала контуры тела, и пальцы тонули в ней по вторую фалангу, прежде чем добирались до кожи. Я вёл руки вниз по грудной клетке, мимо рёбер, к мягкому, растянутому животу, привыкшему вмещать объёмы пищи, несовместимые с размером зверя.
Желудок. Левая доля — мягкая, пустая. Правая — мягкая. Кишечник — нормальный тонус, газов чуть больше обычного, но терпимо.
Центр живота. Я надавил аккуратно, двумя пальцами, и Пухлежуй пискнул, коротко и жалобно, затем дёрнул задней лапкой.
Под пальцами оказалочь что-то плотное. Гладкое. Овальное. Размером с крупное куриное яйцо. Твёрдое, но не костяное — упругое, с еле ощутимой вибрацией, как будто внутри работал какой-то механизм на минимальных оборотах.
Я прощупал ещё раз. Медленнее, точнее, отмечая положение предмета относительно органов. Желудок. Нижняя треть. Предмет лежал свободно, не впаянный в стенку, не обросший тканью — просто лежал внутри, слишком тяжёлый, чтобы пройти дальше по тракту, и слишком гладкий, чтобы вызвать немедленную обструкцию.
Вот почему Пухля не подавал признаков раньше — капсула не мешала, пока зверь был активен и много ел. Набитый желудок обволакивал предмет пищевой массой, амортизировал давление на стенки. А теперь, когда желудок опустел, капсула легла на слизистую напрямую, и вес начал давить, и стенки воспалились, и аппетит пропал.
Это не кость. Не игрушка. Не проглоченная крышка от бутылки, которую Пухлежуй однажды сожрал на глазах у Сани, за что тот получил подзатыльник.
Это контейнер. Экранированная капсула с защитным покрытием, разработанным для того, чтобы сканеры на таможне, на блокпостах и в ветеринарных клиниках не засекли содержимого.
Я убрал руки. Выпрямился. Посмотрел на Пухлежуя. Тот лежал на столе, огромные глаза смотрели на меня с тоской и непониманием, и по эмпатии шло:
Потом я посмотрел в стену.
Саня Шустрый. «Серьёзный движ, мутный, подробности потом». «Придержи Пухлю ещё немного, лады?» «Клянусь Пухлежуем!»
Клялся Пухлежуем. Тем самым, в которого затолкал контрабанду и скинул мне.
Пухлежуй — живой контейнер. Саня притащил его не потому, что «движ серьёзный и зверь будет мешать». Саня притащил его потому, что внутри зверя лежал груз, и груз этот нужно было спрятать, и лучшего укрытия, чем Пет-пункт на окраине Питера, придумать было трудно. Кто будет искать экранированную капсулу в клинике для животных, в животе пухлежуя, который облизывает каждого входящего?
Никто. Гениально. И омерзительно.
— Михаил Алексеевич? — голос Ксюши донёсся издалека, хотя она стояла в двух шагах. — Что с ним? Что-то серьёзное?
Я не успел ответить. В кармане халата завибрировал телефон.
Экран: «Саня Шустрый».
Совпадение, от которого по позвоночнику прошёл холодок, — тот самый, знакомый, какой бывает, когда разрозненные факты вдруг выстраиваются в линию и линия эта ведёт туда, куда идти не хочется.