Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 13 (страница 6)

— Что всё? — спросил я.

— И коробочки нет, — сказал он с отчаянием.

— А коробочка сама где? — спросил я.

— Он её выплюнул, — сказал Никита. — Коробочка на полу, пустая. А содержимое… содержимого нет.

— Господи, — сказала Вера в стену. — Он проглотил что-то из коробочки.

Я взял корсака на стол и начал осмотр.

Слизистые розовые, влажные. Дыхание чистое. Сердце ровное, восемьдесят четыре. Температура нормальная. Живот при пальпации мягкий, безболезненный, зверь при нажатии не поджимается и не рычит.

Пальпировал я его от рёбер вниз, слой за слоем, и на середине тонкого отдела нашёл.

Небольшое, твёрдое, круглое.

Оно свободно смещалось под пальцами, перекатывалось и не давало ни малейшей болезненности, по размеру оно было примерно такое, какое я и ожидал.

— Так, — сказал я.

Оба перестали дышать.

— Кольцо, — сказал я.

— Он умрёт? — спросил Никита.

— Он объелся, — сказал я. — Ему ничего не сделается.

— Как ничего? Он проглотил металл!

Я положил руку корсаку на бок и стал объяснять, потому что паника у хозяев лечится только этим.

— Разбираем, — сказал я. — Первое, предмет гладкий. Кольцо это замкнутый обод без острых краёв и без зацепов. Оно не режет стенку кишки и не цепляется за складки.

— А если там камень? — спросил он.

— Камень был? — спросил я.

Никита посмотрел на Веру и обратно.

— Был, — сказал он тихо. — Небольшой.

— В оправе или накладной? — спросил я.

— В оправе. Утопленный.

— Тогда всё в порядке, — сказал я. — Утопленный камень в оправе не выступает, зацепиться ему нечем. Второе, размер. Оно у него в тонком отделе, оно там свободно двигается, значит, просвет проходит спокойно. Третье и главное, зверь себя хорошо чувствует. Живот мягкий, боли нет, рвоты не было, аппетит есть.

— И что теперь? — спросила Вера.

— Вазелиновое масло, — сказал я. — По чайной ложке три раза, сегодня и завтра. Клетчатка в корм, обычная еда, много воды. Выйдет само в течение суток, скорее всего, к утру.

Никита схватился за спинку стула.

— К утру, — повторил он.

— Да, — подтвердил я.

— Мне не подходит к утру, — сказал Никита.

Я поднял голову.

— Почему? — спросил я.

Он открыл рот, посмотрел на Веру и закрыл его.

— У меня вечером бронь, — сказал он наконец. — В восемь. Я её месяц назад делал.

— Бронь где? — спросил я.

— В ресторане.

Вера очень внимательно рассматривала плакат с эфирными меридианами на стене.

— Достаньте сейчас, — сказал Никита. — Пожалуйста. Я заплачу втройне, я всё оплачу, только достаньте.

— Каким образом? — спросил я.

— Ну… операция? Или чем-нибудь его… чтобы быстрее?

Вот здесь я перестал говорить мягко, потому что дальше начиналось место, где это вредит.

— Никита, — сказал я. — Слушайте меня внимательно. Полостная операция у здорового зверя это общий наркоз, разрез брюшной стенки, вскрытие кишки, шов на кишке, брюшине и на коже. Это две недели восстановления, риск расхождения шва, перитонита и риск того, что он не проснётся, потому что наркоз никогда не бывает нулевым.

— Я понимаю, но…

— Вы не понимаете, — сказал я. — Я предлагаю вам это представить. Через три часа он лежит на столе, у него вскрыт живот, и всё это потому, что у вас в восемь бронь.

Никита замолчал.

— Я не режу живот здоровому зверю, — сказал я. — И не даю ему наркоз ради того, чтобы вы успели к брони в ресторане. Ни за тройную цену, ни за какую.

— А слабительное? — спросил он.

— Слабительное при инородном теле в кишечнике опасно, — сказал я. — Оно ускоряет продвижение, а при ускорении твёрдый предмет может встать поперёк. Именно так здоровые звери попадают на операционный стол, и именно поэтому мы даём вазелиновое масло, которое ничего не гонит и только смазывает.

Никита сел на стул.

— То есть до завтра, — сказал он.

— До завтра, — сказал я. — И вот что. Кольцо целое, оно выйдет целым, и никакого вреда ему не будет. Промоете, отнесёте в ювелирный на чистку, там это делают за час.

— Промою, — повторил Никита.

Дальше в дело вступила Любовь Степановна.

Как она узнала, о чём идёт речь, я не знаю до сих пор, потому что в смотровую она за всё время не заходила. Тем не менее к моменту, когда пара вышла к стойке, у неё уже был готов пакет.

— Так, молодой человек, — сказала Люба, выкладывая на стойку содержимое. — Перчатки. Одноразовые, две пары, вторая на всякий случай.

— Зачем? — спросил он.

— Пакеты, — продолжила она. — Три штуки, плотные. Это чтобы лоток выносить.

— И вот, — сказала Любовь Степановна и поставила на стойку пластиковое сито с ручкой. — Это самое главное.

Никита посмотрел на сито.

— Что это? — спросил он.

— Та шо непонятного, — сказала Люба. — Как он сходит, вы содержимое лотка в сито, и под воду. Аккуратненько, без напора, а то улетит. И промываете, пока чисто не пойдёт. Оно там и останется, в сите.

— Я не буду, — сказал он.

— Будете, — сказала она. — А кто ж за вас? Вы ж не хотите его потом в лотке пальцами искать.

Никита стал светло-зелёного цвета.