Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 13 (страница 5)

Исправление было внесено по всей форме. Неверная строка зачёркнута одной чертой так, что прежняя запись читается. Ниже правильная кратность. Рядом «Исправленному верить», дата, время и две подписи.

— Кто? — спросил я.

— Я писала, — сказала Смолина.

— Я диктовал, — добавил Денисов.

— Кирилл, ты диктовал правильно, — сказала она.

— Екатерина Андреевна, я этого не помню и утверждать не могу, — сказал Денисов. — Я в тот момент восемнадцать часов не спал и читал с трёх листов сразу.

— А я не могу утверждать, что расслышала, — сказала Смолина. — Мы решили, что виноваты оба, и пришли вдвоём.

Я положил карту на стол.

Первый вопрос в таких случаях всегда один и тот же, и задавать его надо до всего остального, потому что от ответа зависит, разговор это или разбор.

— Что с пациентом? — спросил я.

— Ничего, — сказала Смолина. — Селиванова давала два раза, начиная с вечера понедельника. Двое суток недодачи по препарату, который работает накопительно. Я вчера вечером ей позвонила, извинилась, назвала правильную кратность и продлила курс на три дня, чтобы закрыть недобор.

— Она приняла? — спросил я.

— Приняла нормально, — сказала Смолина. — Сказала, что и сама думала, чего это так мало.

— Кирилл? — сказал я.

— Ошибку нашёл я, — сказал Денисов. — Вчера в семь вечера, при выборочной сверке перед отправкой пакета. Я звонил Селивановой первым, но только уточнил, сколько раз в день она даёт. Схему не менял, не имею права.

— Правильно, что не менял, — сказал я.

Оба молчали.

Я посмотрел на них двоих и подумал о том, как это выглядело бы в моей прошлой жизни.

Такую ошибку я находил через неделю, листая карты от нечего делать, и дальше начиналось то, что все называли разбором, а на деле было поркой. И следующую такую ошибку от меня прятали до последнего.

— Спасибо, что сказали сами, — сказал я.

Денисов поднял голову.

— И это не вежливость, — продолжил я. — Это по существу. Если бы я нашёл это через неделю сам, разговор был бы другой, и не потому, что ошибка стала бы хуже. Потому что к ошибке добавилось бы то, что вы её знали и молчали.

— Понятно, — сказала Смолина.

— Теперь два решения, — сказал я. — Первое общее. С сегодняшнего дня любая карта, написанная после полуночи, на следующий день сверяется вторым человеком на свежую голову. Кто писал, тот не сверяет. Кирилл, оформи это как порядок и повесь у картотеки.

— Оформлю, — отозвался Денисов.

— И запиши туда причину, — сказал я. — Не «в связи с выявленным нарушением», а нормальными словами, ночью ошибаются все, включая тех, кто не ошибается днём.

— Так и запишу, — сказал он.

— Второе персональное, — сказал я и повернулся к Смолиной. — Екатерина Андреевна, работать в ночь после суток на ногах вы больше не будете.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Это не обсуждается. Вы в понедельник приехали в четыре утра после шести часов сна, отработали до шести, дальше весь день и с вечера заступили на ночное дежурство. Карта, которую мы сейчас держим в руках, написана в шестом часу утра на исходе этих суток.

— Я справлялась, — настояла она.

— Вы справились со всем, кроме одной цифры, — сказал я. — И цифра эта была в назначении. Вы сами мне говорили, что комиссия смотрит не на то, как человек работает в хороший день.

Смолина молчала.

— Принято, — сказала она.

— В график ставлю вас через две ночи после дневной смены, не раньше, — сказал я. — И если вы просыпаетесь в три и не можете заснуть, вы не едете сюда. Вы читаете книгу.

— Я попробую, — сказала Смолина.

— Попробуйте, — сказал я.

— Михаил Алексеевич…

— Я знаю, что вы сейчас скажете.

— Тогда я скажу коротко, — сказала она. — Вы не спали больше суток. Сегодня в девять вечера вы уезжаете домой, и ночное дежурство беру я, потому что к субботе нам нужен главный врач, а не то, что от него осталось.

Возразить мне было нечего, и это было самое неприятное.

— В девять, — сказал я.

Дверь ординаторской распахнулась.

— Михал Алексеич! — крикнула Любовь Степановна из коридора. — Первая смотровая! Приехали без записи, у них проглотили!

— Что проглотили? — спросил я.

— Та кто их разберёт! — сказала Люба. — Они там оба белые стоят, парень с девушкой. Говорят, срочно.

Я снял куртку и надел халат.

— Иду, — сказал я.

В смотровой стояли двое.

Ему было лет двадцать семь, ей примерно столько же, и оба они были на той стадии паники, когда человек не садится на стул, даже если ему предлагают.

На столе стояла переноска.

— Здравствуйте, — сказал я. — Рассказывайте.

— Он сожрал коробочку, — сказал парень.

— Какую коробочку? — спросил я.

— Маленькую, — сказал он. — Бархатную. Она под подушкой лежала.

Я перевёл взгляд с него на девушку.

Девушка стояла у стены, смотрела строго на переноску и на лице у неё было выражение человека, который изо всех сил не понимает, о чём идёт речь.

— Боже, — сказала она. — Он отравится.

— Как зовут зверя? — спросил я.

— Кекс, — сказала девушка. — Эфирный корсак, три года. Я Вера. Это Никита.

— Открывайте, — сказал я.

Из переноски вышел корсак. Мелкий, рыжий, с огромными ушами и с той степенью самодовольства, которая бывает у зверя, только что сделавшего что-то запрещённое и пока не пойманного.

Чувствовал он себя прекрасно.

— Когда он это съел? — спросил я.

— Сегодня ночью, — сказал Никита. — Часа в четыре, наверное. Я утром встал, а подушка сдвинута и… и всё.