Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 13 (страница 2)

Роман открыл дверь так быстро, что стало ясно, он стоял в коридоре и ждал.

— Заходите, — сказал он. — Он там.

Тихон лежал в коридоре.

Барсук-хранитель шести лет, крупный, с широкой мордой и белой полосой, идущей от носа через лоб. Лежал он у стены, вытянув передние лапы, и морду держал на них.

Когда мы вошли, он поднял голову.

Ноздри у него дрогнули, он повёл мордой в мою сторону, разбирая, чем от меня пахнет.

Он меня узнал.

Я видел это, потому что уши у него пошли вперёд и хвост шевельнулся под задней лапой. На этом всё кончилось.

Он остался лежать в трёх метрах и просто смотрел, а я стоял в дверях и вспоминал, как этот же зверь весной, на плановой прививке, влез мне на колени целиком и не хотел слезать, пока Ксюша не отвлекла его печеньем.

— Вот так, — сказал Роман. — Всё время так.

— Я понял, — сказал я. — Ксюша, записывай.

Осматривал я его на полу, там, где он лежал, потому что тащить его на стол необходимости не было.

Работал я минут десять.

Подушечки на всех четырёх лапах были стёрты равномерно, без единого пореза и задиров по краю. Складка на загривке при щипке расправлялась мгновенно.

Дёсны были влажные и розовые. Глаза чистые. Уши без выделений. Живот мягкий, безболезненный, в кишечнике по звуку нормальное содержимое.

Когти были целы. Все.

Шерсть я перебрал руками по всей длине, участок за участком, и ничего не нашел, что набирает на себя зверь, который четверо суток ходит по городу.

Вес я оценил на руках и потом уточнил у Романа.

— Сколько он весил в последний раз? — спросил я.

— Одиннадцать шестьсот, — сказал Роман. — Я его в марте взвешивал у вас, а в июне дома на весах, было столько же.

— Сейчас примерно столько же и есть, — сказал я. — Может, минус двести.

Я сел на пол и стал говорить, глядя на хозяина.

— Роман, — сказал я. — Слушайте внимательно. Ваш зверь не жил на улице эти четверо суток.

— Как не жил? — спросил он.

— Так, — сказал я. — Зверь, который четверо суток провёл в городе сам по себе, приходит домой с потерей веса минимум в десятую часть. У него в шерсти репьи, на морде грязь, когти сбиты об асфальт, а на подушечках порезы, потому что в городе везде лежит битое стекло. Он приходит обезвоженный, и складка на загривке у него расправляется медленно.

— А у него?

— А у него ничего этого нет, — сказал я. — Вес на месте. Когти целые. Шерсть чистая, я её всю перебрал руками. Дёсны влажные, значит, он пил, и пил регулярно. Живот мягкий и полный, значит, он ел не помойку, потому что после помойки у зверя понос, а у него его нет.

Роман сел на тумбочку в коридоре.

— То есть его кто-то кормил, — сказал он.

— Его четверо суток кормили, поили и держали в чистом закрытом помещении, — сказал я. — Держали так, что он там не бился, потому что на морде и на боках нет ни одной ссадины.

— А лапы? — спросил он.

— А лапы он стёр в дороге. Туда и обратно.

В коридоре стало тихо.

Ксюша писала, не поднимая головы, я только слышал, как скребёт ручка.

Дальше я приоткрылся.

Делать это в чужой квартире при постороннем человеке неудобно, потому что приходится держать лицо, оно в такие моменты держится плохо. Я сел поудобнее, положил руку зверю на бок и стал разбирать то, что от него шло.

Шло от него ровно то же, что от Тапка.

Ровный белый шум испуга, без адреса, картинки и без узла, за который можно ухватиться. Так шумит зверь, который пришёл в себя не там, где засыпал, и не может вспомнить промежуток.

Я подумал о Романе.

Вызвал в памяти его лицо, свитер с растянутым воротом, голос в телефоне.

Шум не изменился.

Хозяин не проходил у зверя ни по одной графе, ни как угроза, ни как спасение, и это в точности повторяло сурка за парком.

А потом я зацепил другое.

Оно лежало на самом краю, за белым шумом, и вытащить его целиком было нельзя, потому что это был обломок воспоминания, из которого всё выпало, кроме трёх вещей.

Ровный низкий гул.

Тепло снизу, от того, на чём он лежал.

И человеческие голоса. Несколько, негромкие, без единого различимого слова, идущие откуда-то сбоку и сверху.

Обрывок держался мгновение и погас.

Я попробовал вернуться к нему и не смог, там, где он был, снова стоял белый шум.

— Ксюша, — сказал я. — Пиши дословно.

Она перевернула страницу.

— Согласно осмотра, — начал я. — Первое, ровный низкий гул, непрерывный. Второе, тепло, идущее снизу, от поверхности, на которой лежал.

— Записала, — сказала она. — А что это значит?

— Потом объясню. Дальше, — сказал я. — В остальном фон совпадает с наблюдением по войлочному сурку от субботы. Хозяин у зверя как источник угрозы не проходит.

Роман смотрел на меня.

— Вы что-то поняли? — спросил он.

Вот здесь надо было решать быстро.

Врать я не собирался. Рассказывать человеку, который четверо суток не спал, про эмпатический фон и обрывки чужой памяти означало нагрузить его тем, с чем он всё равно ничего не сделает.

— Я осмотрел его целиком, включая то, что не видно снаружи, — сказал я. — Он не в панике. Он в состоянии зверя, у которого в памяти дыра на четверо суток. Он вас узнаёт и не боится, и это самое важное, что я вам сегодня скажу.

— Он вернётся прежним? — спросил Роман.

Я помолчал.

— Отвечу честно, — сказал я. — У меня есть второй такой зверь, войлочный сурок, он вернулся домой в ту же ночь, что ваш ушёл. Он узнал хозяйку и не подошёл, тоже забился в угол. На вторые сутки после того, как мы начали работать, он вышел оттуда сам и лёг на своё место.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Это единственное, что у меня есть. Один зверь и вторые сутки. Обещать я вам ничего не буду, потому что я вижу это второй раз в жизни, и первый был четыре дня назад.

Роман кивнул.