Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 13 (страница 14)

— Один? — спросил я.

— Один, — сказала она с сожалением. — Пряжи не хватило. Я в среду в магазин ходила, а там синей не было, только розовая.

Я вынес носки в холл, потому что скрывать такое от коллектива нельзя, и следующие двадцать минут клиника не работала.

Нюша согласилась на примерку без единого вопроса, вытерпела, пока Ксюша натягивала носки ей на копытца, и прошла через холл до стойки и обратно, высоко поднимая ноги.

— Ну как? — спросила она.

— Хорошо, — сказала Люба.

— Я так и думала, — сказала Нюша и пошла на второй круг.

С Паскалем вышло сложнее.

Зелёные носки Ксюша надела ему на передние лапы, он оглядел их сначала одним глазом, после другим и попробовал зацепиться за край стойки.

— Так, — сказал Паскаль. — Снимайте.

— Тебе не нравится? — спросила Ксюша.

— Мне нравится, — сказал он. — Мне не нравится, что я в них не держусь. Я цепляюсь. В носках я не удержусь и не займу позицию, а без позиции моя роль становится невыполнимой.

— Какая роль? — спросила Люба.

— «Отсутствие», — напомнил Паскаль. — В субботу я исполняю отсутствие. Отсутствие исполняется сверху.

— Так снимем в субботу, — сказала Ксюша.

— Я требую закрепить это письменно, — сказал Паскаль. — Право разуваться на время исполнения.

— Феликс, — позвал я. — Слышал?

— Занесено, — отозвался комендант.

Сам он от носков отказался наотрез, объяснив, что предмет неуставного образца на когтях коменданта недопустим, но потребовал внести всю партию в реестр как натуральную выплату от третьего лица, с указанием дарителя, количества и назначения.

— Одиннадцать единиц, — сказал Феликс.

— Десять, — сказал Саня от двери.

Все обернулись.

Пуховик лежал на своём месте у стойки, перед ним лежал единственный большой синий носок, от которого осталась примерно половина.

Вторая половина в нём отсутствовала.

— Ксюша, — сказал я. — Отбирай.

Она отобрала.

Я разложил остатки на стойке и минуты две прикидывал, чего не хватает.

— Сколько он съел? — спросила Ксюша.

— Примерно треть, — сказал я.

— Это опасно?

— Это шерсть. Она не переваривается. У кота такое встало бы в желудке и через месяц выросло в комок, а у барса под сорок килограммов треть носка пройдёт насквозь, только медленно. Вазелиновое масло сегодня и завтра, трое суток следить за стулом. Не выйдет за трое суток или начнёт отказываться от еды, будем смотреть прибором.

Пуховик слушал этот разговор с выражением полного покоя, а после отвернулся и положил морду на лапы, чем полностью снял с себя ответственность.

Телефон зазвонил на стойке в одиннадцать.

— Антонина Петровна, — сказала Люба и передала мне трубку.

— Михаил! — сказала трубка. — Не отвлекаю?

— Не отвлекаете. Как он? — спросила она.

— Ой, хорошо, — сказала Антонина Петровна. — Сидит под лампой с самого утра, я ему полку поставила. Поел вчера двоих, сегодня не хочет, но вы говорили, что через день.

— Через день нормально.

— Я его Семёнычем назвала, — напомнила она. Хотя имя мы уже обсуждали. — У меня сосед был, Пётр Семёнович, с четвёртого, он в позапрошлом году умер. Тихий был мужчина, никогда ничего не просил. Сидел всегда у окна и грелся.

— Подходит, — сказал я, хотя Олеся мне ещё тогда уже сказала как Антонина Петровна его назвала.

— Он и сидит так же, — сказала она. — Я ему утром говорю, Семёныч, ты бы поел. А он смотрит и не ест. Вылитый.

Из второй смотровой вышла Смолина, договаривая назначение на ходу.

— Именно двенадцать дней, я специально написала цифрой, — говорила она. — И приходите, даже если всё хорошо.

У двери Любовь Степановна принимала коробки у курьера.

— Накладная где вторая? — говорила она.

— Мне так дали, — ответил курьер.

— А мне так подписывать нечем, — сказала Люба. — Идите к машине и посмотрите в папке. И не надо на меня так глядеть.

Соседу с Гражданки я позвонил в половине двенадцатого.

Геннадий Палыч снял трубку сразу.

— Слушаю! — сказал он.

— Это Покровский, ветеринар.

— А, доктор! — сказал он, и голос потеплел. — Я капли купил. Капаю с вечера, он почти не вырывается.

— Записывайтесь на понедельник. И вопрос по вашей записи.

Я объяснил, что смотрю на кадр, где двор погашен, и что на этом кадре светится одно окно.

— Второй этаж, — сказал я. — Третье слева от арки.

— А, — отозвался Геннадий Палыч. — Так это Светлана.

— Кто?

— Светлана с сыном, — сказал он. — На втором живут, третья квартира от угла. Она одна с пацаном, пацану девять лет.

— И почему у неё свет всю ночь горит?

— Так пацан темноты боится, — сказал Геннадий Палыч. — С позапрошлого года. У них там что-то было, я не лезу, но с тех пор свет у них вообще не гасят. Она мне сама жаловалась, что по счётчику платит как за трёхкомнатную.

Я закрыл глаза.

— И в ту ночь горело? — спросил я.

— И в ту, и в эту, и во все. Оно и когда двор гасили горело, я на записи видел. Я, честно говоря, думал, вы про другое спросите.

Три вопроса я задал для очистки совести. Горело до отключения. Горело во время. Не погасло после.

— Спасибо, — сказал я. — Приезжайте в понедельник, и телефон мой держите под рукой.