Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (страница 23)

Фид заглушил двигатель.

Тишина ударила по ушам. После одиннадцати часов непрерывного гула дизеля отсутствие звука ощущалось как физический удар, будто кто-то выдернул из головы провод, через который подавали белый шум.

Мир оглох. Потом, по одному, вернулись другие звуки. Стрёкот насекомых, монотонный, вибрирующий, похожий на звук высоковольтных проводов в сырую погоду. Крик птицы, одиночный, хриплый, как крик часового, который окликает темноту. Тихий плеск воды.

И красная лампочка на приборной панели.

— Критический перегрев, — Фид обернулся из кабины, и в его голосе звучало то, что звучит в голосе механика, когда он сообщает, что двигатель при смерти. — Охлаждайка ниже десяти процентов. Если я заведу мотор сейчас, через полчаса он стуканет. И всё. Приехали. В обоих смыслах.

Я встал. Колено привычно хрустнуло. Сервоприводы загудели, выпрямляя спину, которая за столько часов на жёсткой скамье задеревенела до состояния бетонной балки.

— Воду найдём здесь, — сказал я. — Для радиатора и для нас. Фляги пустые. Фид, Дюк, со мной. Остальные в машине, люки задраить.

Дюк проснулся мгновенно, как просыпаются люди, которые привыкли спать в местах, где промедление стоит жизни. Подхватил дробовик, передёрнул цевьё. Щелчок патрона, вставшего в патронник, прозвучал в тишине отчётливо и весомо.

Кормовая аппарель «Мамонта» опустилась с протяжным гидравлическим стоном. Бронированная плита легла на бетон, и в десантный отсек хлынул утренний воздух Терра-Прайм.

Запах ударил первым. Гниль. Тяжёлая, плотная, многослойная вонь разлагающейся органики, от которой к горлу подкатил ком. Ил, прелый и жирный. Сероводород, тухлояичная кислятина, от которой защипало в носу. И под всем этим, как басовая нота под мелодией, что-то сладковатое, тошнотворно сладковатое, знакомое. Так пахла чёрная слизь Улья в шахте. Так пахло дыхание мёртвой Матки, когда я всадил заряд ей в глотку.

Я сделал шаг наружу. Ботинки «Трактора» гулко ударили по мокрому бетону, и по ногам, через подошвы, поднялась вибрация.

Перк «Сейсмическая поступь» читал поверхность. Бетон старый, но целый. Армированный. Толщина плиты сантиметров тридцать. Под ней утрамбованный грунт, глина, скальное основание. Пустот нет. Хорошо. Значит, из-под ног ничего не полезет. Пока.

Бетонная площадка оказалась широким причалом, метров двадцать на тридцать, примыкавшим к берегу реки. Когда-то здесь стояли насосные модули, подключённые к магистрали водоснабжения. Ржавые крепления торчали из бетона, как гнилые зубы. Шланги, толстые, гофрированные, свисали с края причала в воду, похожие на дохлых удавов.

Я подошёл к краю. Фид встал слева, автомат на изготовку, ствол направлен в туман. Дюк встал справа. Посмотрел вниз.

— Ёп… — начал он.

— … твою мать, — закончил Фид.

Река была багровой.

Не красной или бурой. Багровой, как венозная кровь, как тёмное вино, которое разлили в корыто размером с проспект.

Вода двигалась медленно, лениво, скорее ползла, чем текла, и её поверхность была густой, маслянистой, покрытой жирной радужной плёнкой, которая переливалась в сером утреннем свете, как бензин на луже.

По всей ширине реки, от берега до берега, плавали туши. Дохлая рыба, вздутая, белобрюхая, с разинутыми ртами, которые заполнила бурая пена. Мелкие динозавры, компсогнаты или что-то похожее, скрюченные, с запрокинутыми головами, с оскаленными мордами, застывшими в гримасе предсмертной судороги.

Между тушами плавали чёрные островки слизи, студенистые, пульсирующие, и от каждого островка в воду расходились тонкие нити, похожие на корни, которые тянулись к берегу и вплетались в грунт.

Биомасса Улья. Река была заражена.

— Если мы зальём это в радиатор, движок стуканет через километр, — сказал Фид. Он сплюнул на бетон. — А если выпьем, сдохнем от кровавого поноса. Или от чего похуже.

Я не ответил. Смотрел на бетонный бункер водоочистки, который возвышался над причалом метрах в пятидесяти, у самого берега. Приземистое прямоугольное строение, серый бетон, плоская крыша с торчащими вентиляционными трубами. Построено на совесть, по корпоративным стандартам. Стены толстые, окон нет, только железная дверь.

Дверь была приоткрыта. Одна створка висела на верхней петле, нижнюю вырвали. Вырвали снаружи, и по краям металла виднелись борозды, глубокие, параллельные, оставленные чем-то, что имело когти и достаточно силы, чтобы выдрать приваренную петлю из стальной рамы.

Из тёмного проёма тянуло сыростью. И чем-то ещё. Тёплым, кисловатым, как запах из брюха больного животного.

— Внутри должны быть резервуары глубокой очистки, — сказал я. — Бетонные, герметичные. Если фильтры работали до того, как станцию забросили, чистая вода осталась в баках. Её хватит на радиатор и на фляги.

— Если, — повторил Фид. Он смотрел на вырванную дверь.

— Если, — согласился я.

Дюк молча перехватил дробовик поудобнее. Аргумент убедительнее слов.

Мы пошли к бункеру. Три фигуры на сером бетоне в сером тумане, и каждый шаг отдавался гулким эхом, которое улетало в реку и не возвращалось. Туман глушил звуки. Глушил мысли. Глушил инстинкт, который орал внутри черепа, что дверь, вырванная когтями, это не приглашение.

У проёма я остановился. Щёлкнул тумблером тактического фонаря на цевье ШАКа. Жёлтый луч прорезал темноту, упёрся в бетонную стену внутри, скользнул по потолку. Фид включил свой. Дюк тоже.

Три жёлтых конуса света вошли в темноту, как три пальца, ощупывающие незнакомую комнату.

Мы шагнули внутрь.

Бункер оказался большим. Потолок уходил вверх метров на пять, и бетонные рёбра перекрытий терялись в полумраке, куда не доставали фонари. Стены гладкие, литые, с ржавыми потёками от конденсата. Трубы, толстые магистральные трубы диаметром с моё бедро, тянулись вдоль стен, уходя в глубину зала, к резервуарам, силуэты которых угадывались в темноте прямоугольными тенями.

Потом луч моего фонаря скользнул по стене. И остановился.

Стена была облеплена коконами.

Полупрозрачные, размером с человека, они висели на бетоне, прикреплённые густой сетью тёмных волокон, похожих на вены. Их было много. Они покрывали стены, потолок, висели на трубах, свисали с перекрытий гроздьями.

Каждый кокон мерно пульсировал, сжимаясь и расширяясь с медленным, ленивым ритмом, и изнутри исходило тусклое красноватое свечение, слабое, как угли затухающего костра. В этом свечении бункер выглядел утробой, живой, тёплой, дышащей утробой чего-то, что переваривало содержимое.

Я замер. Фид и Дюк тоже. Три луча фонарей, три жёлтых конуса в красноватом полумраке, скользили по стенам, и с каждой секундой коконов становилось больше, потому что глаза привыкали к темноте и видели дальше, глубже, и конца им не было.

Сотни. Их были сотни.

Я подвёл луч ШАКа к ближайшему кокону. Медленно. Осторожно. Плёнка была полупрозрачной, и в жёлтом свете фонаря сквозь неё проступил силуэт.

Свернувшийся калачиком. Поджатые колени. Прижатые к груди руки. Голова, склонённая набок, как у спящего ребёнка.

Не динозавр. У силуэта были руки. Ноги. И остатки серого рабочего комбинезона с логотипом на плече, который я узнал бы в любой темноте, потому что видел его каждый день на спинах сотен людей на базе «Восток-4».

Логотип «РосКосмоНедра».

Желудок провернулся, как барабан револьвера. Я сглотнул.

— Шеф, — голос Евы в голове. Испуганный шёпот ИИ, которая научилась бояться и теперь жалела об этом. — Биометрический пинг. Вот он. Идёт прямо отсюда, из этих коконов. Они спят, шеф. Все. Глубокий анабиоз, минимальная мозговая активность. Но мы только что вошли в их спальню. И если хоть один из них проснётся…

Она не закончила. Не нужно было.

Я медленно поднял левый кулак. Жест, который не требует перевода ни на одном языке. Стоп. Не стрелять. Ни звука.

Фид увидел. Палец на спусковой скобе окаменел. Дюк увидел. Широкие ноздри раздулись, но дробовик остался направлен в пол.

Мы стояли в центре гнезда. Вокруг нас, над нами, сотни спящих мутантов Пастыря мерно пульсировали в своих коконах, и красноватое свечение заливало бункер тёплым живым светом, от которого тени на стенах шевелились, как шевелятся тени в комнате, освещённой свечой.

А в дальнем конце зала, за рядами коконов, за трубами и перекрытиями, стояли бетонные резервуары с водой, без которой «Мамонт» не поедет дальше, и мы не доберёмся до «Востока-5», и Сашки…

Я опустил кулак. Посмотрел на Фида и Дюка. Кивнул вперёд. В глубину зала. Через спальню.

Фид побелел. Дюк стиснул зубы так, что желваки вздулись буграми.

Но оба сделали шаг.

Глава 11

Три жёлтых луча фонарей стояли неподвижно. Я держал ШАК направленным в пол, и конус света выхватывал из темноты мокрый бетон под ботинками, покрытый плёнкой чёрной слизи.

Я считал коконы. Стены, потолок, трубы. Гроздья, одиночные мешки, целые кластеры, в которых десятки полупрозрачных оболочек сливались в единую пульсирующую массу.

Ближайший висел в двух метрах от моего лица, прикреплённый к магистральной трубе пучком тёмных волокон. Мембрана медленно сжималась и расширялась, и с каждым расширением багровое свечение изнутри становилось ярче, проявляя скрюченный силуэт, а потом гасло, и силуэт снова тонул в мутной плёнке.

Весь бункер дышал. Медленно, синхронно, сотни коконов сжимались и расширялись в едином ритме, и этот ритм порождал звук. Тихий, влажный, похожий на то, как работает огромное лёгкое.