Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (страница 25)

Я опустил зависшую правую ногу. Осторожно. Поставил. Пошёл дальше.

Шаг. Шаг. Шаг. Мимо коконов. Между коконами. Под коконами.

Сорок метров. Сорок пять.

Бетонные цистерны проступили из темноты, как выступают из тумана контуры здания, когда подходишь ближе. Три прямоугольных резервуара, массивных, армированных, с корпоративной маркировкой «РКН. ГЛУБОКАЯ ОЧИСТКА. ПИТЬЕВАЯ» на боку.

Вокруг цистерн коконов не было. Стенки промёрзли от многолетнего контакта с холодной водой внутри, и поверхность покрылась инеем, тонким белым налётом, от которого воздух в радиусе метра был заметно прохладнее. Тварям Улья нужно тепло. Холодный бетон их отпугивал, как отпугивает крыс запах кошки.

Первый чистый пятачок за всё время. Маленький островок нормальности в океане биологического безумия.

Я подошёл к ближайшей цистерне. Сливной кран торчал из нижней трети корпуса, массивный чугунный вентиль на толстой резьбе. Я протянул руку. Коснулся металла.

Ржавчина. Плотная, бугристая корка, покрывавшая вентиль целиком, от рукоятки до корпуса крана. Поверх ржавчины высохшая чёрная слизь, потрескавшаяся, как старая краска. Вентиль словно не поворачивали лет десять.

Если попытаться сорвать его силой, чугун скрипнет по резьбе. Звук несмазанного металла по металлу разнесётся вокруг, как визг циркулярной пилы в пустом ангаре. Бетон, трубы, потолок отразят его и усилят. Коконы, которые не среагировали на тихий шёпот наших шагов, на этот звук точно среагируют.

Сапёр не применяет силу там, где нужна смазка.

Я расстегнул нагрудный подсумок. Пальцы нашли тактическую маслёнку, маленький пластиковый флакон с тонким носиком, который я таскал с собой для обслуживания затвора ШАКа и смазки петель на минных ящиках. Оружейная синтетика, проникающая, разъедающая ржавчину, работающая при любой температуре.

Аккуратно, по капле, я залил масло на резьбу. Тонкая золотистая струйка потекла по ржавчине, заполняя канавки, впитываясь в корку. Потом на ось вентиля. По капле. Масло стекало по металлу, и там, где оно касалось ржавчины, бурая корка темнела, размягчаясь.

Я убрал маслёнку. Ждал.

Тридцать секунд. Я считал их по пульсации ближайшего кокона, который висел в трёх метрах за спиной. Сжатие. Расширение. Сжатие. Расширение. Двадцать циклов по полторы секунды. Тридцать секунд, за которые химия проникнет в резьбу и разъест корку до рабочего металла.

Фид стоял в двух шагах, повернувшись спиной ко мне, лицом к залу. Автомат на предохранителе, но нож в левой руке. Он смотрел в темноту, в багровый полумрак, где колыхались сотни спящих коконов, и охранял мою спину так, как охраняют сапёра на разминировании: молча, неподвижно, готовясь умереть первым, если что-то пойдёт не так.

Дюк поставил рядом с цистерной три двадцатилитровых пластиковых канистры, которые мы притащили из «Мамонта». Поставил на бетон. Осторожно, придерживая рукой, чтобы донышко не стукнуло.

Пустой пластик всё равно чуть скрипнул, и Дюк застыл, скривившись, как человек, который наступил на мину и ждёт взрыва. Взрыва не последовало. Дюк медленно разжал пальцы.

Тридцать секунд прошли.

Я обхватил вентиль обеими ладонями «Трактора». Массивный чугун утонул в гидравлических пальцах, и ржавая корка раскрошилась под хватом, осыпавшись бурыми чешуйками на пол.

Активировал перк «Живой Домкрат», но не на полную мощность. Сейчас мне не нужна была грубая сила, способная выдрать вентиль с корнем. Мне нужно было идеально плавное, непрерывное, нарастающее усилие, без рывков, без скачков, без той точки, где статическое трение переходит в динамическое с характерным «крак», от которого срываются болты и просыпаются спящие.

[НАВЫК «ЖИВОЙ ДОМКРАТ» АКТИВИРОВАН. РЕЖИМ: МИКРОРЕГУЛЯЦИЯ УСИЛИЯ. КРУТЯЩИЙ МОМЕНТ: 12 % ОТ МАКСИМУМА]

Мышцы предплечий «Трактора» вздулись. Металл под пальцами тихонько кряхнул, как кряхтит старик, поднимающийся с кресла. Глухой, сдавленный звук, почти неслышный, поглощённый массой чугуна и бетона.

Я ослабил давление. Подождал секунду. Добавил снова. Медленнее. Мягче. Масло работало, проникая в микрощели между резьбой и корпусом.

Металл сопротивлялся, но без визга, без скрипа. Тихий, скрежещущий стон, на грани слышимости, как скрип половицы в соседней комнате.

Вентиль повернулся. На четверть оборота. Бесшумно.

Ещё четверть. Резьба пошла свободнее, смазка добралась до глубоких слоёв, и чугун крутился в моих пальцах плавно, мягко.

Полный оборот. Два. Три.

Из крана ударила тугая струя чистой воды. Я подставил ладонь. Вода была обжигающе ледяной, и от этого прикосновения по руке прокатилась волна мурашек, которая добралась до плеча и ушла в позвоночник.

Живая вода. Настоящая. Не багровая отрава из реки, не чёрная слизь Улья. Чистая пресная вода, просидевшая в бетонном резервуаре и сохранившая прозрачность.

Дюк подставил первую канистру. Вода хлестнула в пустой пластик, и гулкий звук жидкости, бьющей по стенкам пустой ёмкости, прокатился по бункеру, отразился от потолка и вернулся.

Я вздрогнул. Фид тоже. Дюк чуть не отдёрнул канистру.

— Белый шум, шеф, — голос Евы раздался в голове, быстрый, уверенный. — Журчание воды. Монотонный, непрерывный звук без резких пиков. Спящие на такое не реагируют. Это как дождь по крыше. Работайте спокойно.

Я выдохнул. Кивнул Дюку, что значило: «продолжай».

Вода лилась. Канистра наполнялась, и звук менялся, становился глуше, тише по мере того, как уровень поднимался и воздуха внутри оставалось меньше. Двадцать литров. Дюк завинтил крышку. Бесшумно, придерживая пальцами. Подставил вторую.

Я стоял рядом и смотрел, как вода заполняет пластик, и думал о том, что жизнь иногда сводится к простым вещам. Вода в канистре. Воздух в лёгких. Сын на осаждённой базе.

Всё остальное усложняют люди. Или то, что когда-то было людьми и висело вокруг нас в пульсирующих коконах, ожидая команды от подземного бога, который научился управлять ими через грибницу.

Вторая канистра. Крышка. Третья.

Дюк взял две. Мышцы штурмового аватара вздулись, приняв сорок килограммов на каждую руку, и он поднялся беззвучно, удерживая вес на согнутых коленях, как штангист удерживает рывок.

Фид подхватил третью. Двадцать кило для лёгкого «Спринта» ощутимый груз, но разведчик лишь чуть сместил центр тяжести и перехватил автомат левой рукой, прижав приклад к бедру. Неудобно. Стрелять из такого положения можно, но не прицельно. Впрочем, стрелять здесь было нельзя ни из какого.

Я закрутил вентиль. По капле выдавил остатки масла на резьбу, чтобы в следующий раз… Следующего раза не будет. Кому я вру.

Обратный путь. Тот же маршрут, те же препятствия, только теперь Фид и Дюк нагружены канистрами, руки заняты, оружие висит неудобно, а каждый шаг по захламлённому бетону стал в два раза опаснее, потому что двадцать килограммов воды на вытянутой руке меняют центр тяжести и превращают каждую лужу слизи в каток.

Я шёл первым. ШАК на ремне, в каждой руке по тактическому фонарю. Освещал дорогу. Выбирал путь. Обходил коконы, арматуру, россыпи ржавых болтов. За мной Фид, канистра в правой, автомат прижат левым локтем к рёбрам. За Фидом Дюк, по канистре в каждой руке, дробовик болтается на нагрудном ремне.

Шаг. Шаг. Шаг.

Сорок метров до выхода. Низко висящий мешок, тот самый, которого Дюк задел на пути туда, мы обошли с запасом в два метра. Дюк задержал дыхание, втянул плечи, и канистры в его руках чуть качнулись, но не звякнули. Молодец. Учится.

Тридцать метров. Коконы пульсировали в прежнем ритме, ленивом, анабиотическом. Сжатие. Расширение. Красноватое свечение. Влажное дыхание бункера, тёплое, кисловатое. Всё как раньше. Ничего не изменилось.

Двадцать метров. Дверной проём впереди, серый прямоугольник, и утренний туман в нём выглядел как обещание. Как свет в конце тоннеля, если бы этот тоннель был вымощен коконами с мутантами.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Я сделал очередной шаг и почувствовал, как в груди начало отпускать. Мышцы спины, которые я держал в напряжении последние пятнадцать минут, медленно расслаблялись, и лопатки поехали вниз, и дыхание стало глубже…

Щёлк.

Резкий, сухой щелчок статики. Звук раскалённой иглы, воткнутой в тишину.

Звук шёл от нагрудной разгрузки Фида.

Я обернулся. Фид стоял в трёх метрах за мной, лицо белое в багровом свечении, и он тоже слышал. Он тоже понял. По его глазам, по тому, как зрачки превратились в точки, а рот приоткрылся, я видел, что он понял раньше, чем звук повторился.

Трофейная тактическая рация «серых» наёмников, которую Фид снял с тела в пятой главе нашей весёлой экскурсии по Красной Зоне. Он выключил её. Отключил питание, убрал в подсумок, забыл о ней, как забывают о зажигалке в кармане. Но корпоративная техника элитного класса, та, что стоит больше, чем годовой контракт расходника, имеет свои протоколы. Аварийные. Автоматические. Не зависящие от положения выключателя.

Щёлк. Шипение. Полсекунды белого шума, от которого воздух в бункере задрожал.

Потом голос.

Электронный, синтезированный, оглушительно громкий голос корпоративного диспетчера ударил по барабанным перепонкам, как выстрел в замкнутом пространстве:

«ВНИМАНИЕ! ПРОТОКОЛ „ЭКЛИПС“. ОЖИДАНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ СТАТУСА. ОПЕРАТОР ДЕЛЬТА-ТРИ, ОТВЕТЬТЕ!»

Эхо. Бетон, трубы, потолок, стены подхватили звук, усилили его, отразили, швырнули обратно, и голос диспетчера загремел по бункеру, как голос бога в пустом соборе, прокатываясь от стены к стене, от кокона к кокону, заполняя каждый кубический сантиметр воздуха оглушительной, катастрофической, смертоносной громкостью.