Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (страница 7)

— Двенадцать тонн, — сказала Ева. Числа она произносила тем плоским, протокольным тоном, каким зачитывают данные из отчёта. — Рост около семи метров в холке. Самка, в период гона, территориальная. Они не заметили её, пока не оказались в радиусе атаки. Глушилка на разведмашине работала с перебоями из-за электромагнитного поля. Мой сканер засёк её за четыре секунды до контакта. За четыре секунды, Кучер. Я кричала ему: «Ваня, стой, стой, назад». Он даже не успел затормозить.

Четыре секунды. Я знал эту цифру. Время, за которое подготовленный боец успевает сменить позицию и открыть огонь. Время, за которое Апекс преодолевает расстояние от кромки леса до цели. Время, за которое жизнь делится на «до» и «после».

— Первым попал Лёха, — Ева говорила ровно, механически, и я понимал, что она воспроизводит записанные данные, проигрывает файл, который прокручивала в себе, вероятно, тысячи раз. — Водитель головной машины. Тварь ударила мордой в борт, перевернула БМПШ и достала его из кабины, как мясо из консервной банки. Потом Олег и Женя, они были в кузове. Потом Дима. Он пытался стрелять, но калибр пять-сорок пять против двенадцати тонн, это…

— Я понял, — сказал я.

— Ваню зажало в их машине. Она стояла второй, и когда Апекс опрокинул головную, обломки заблокировали дверь. Он сидел в кабине с заклиненной дверью, и слышал, как его друзей рвут на части в двадцати метрах от него. Слышал каждый звук. Каждый крик. Каждый хруст. Не через заглушки, Кучер. На полном диапазоне. На ста процентах.

Она замолчала. В кладовке стало очень тихо, и я слышал собственное дыхание, ровное, глубокое, как дыхание человека, который контролирует себя усилием воли, потому что если перестанет контролировать, то произойдёт что-то, чему нет места в тесном чулане, пропахшем хлоркой.

Я представлял. Не хотел, но представлял, потому что мозг сапёра работает с моделями, строит их автоматически, даже когда ты этого не просишь.

Молодой парень двадцати шести лет из Нижнего Новгорода, заклиненный в кабине разведмашины, и в двадцати метрах от него двенадцатитонный хищник методично уничтожает его товарищей. И каждый звук, каждый запах крови, каждый предсмертный крик бьёт по его нервной системе без фильтров, потому что умники из отдела перспективных нейроинтерфейсов решили, что полный сенсорный доступ повысит «эффективность».

ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство. Старая знакомая аббревиатура, от которой шарахаются начальники и отмахиваются штабные психологи. Я видел людей, сломанных ею. Крепких мужиков, прошедших четыре командировки, которые после пятой начинали просыпаться от собственного крика и мочиться в постель. Это на обычном человеческом сенсорном диапазоне, с заглушками, которые ставит нормальный мозг. А если заглушки снять…

— Я пыталась его вытащить, — Ева заговорила снова, и голос дрогнул. Мелко, почти незаметно, как дрожит стрелка прибора, уловившего слабый сигнал. — Активировала все протоколы защиты, какие были. Пыталась обрезать поток, снизить диапазон, вколоть ему нейромедиаторы, заблокировать слуховой канал. Но «Генезис» не предусматривал аварийного отключения. Это была экспериментальная прошивка, Кучер. Понимаешь? Экспериментальная. Без предохранителей. Они не думали, что они понадобятся, потому что в лабораторных условиях всё работало прекрасно.

Экспериментальная. Без предохранителей. Я покатал эти слова в голове, и они были горькими, как полынь.

В лабораторных условиях всегда всё работает прекрасно. А потом технологию выводят в поле, где нет стерильных комнат и контролируемых параметров, где вместо тестовых сценариев живой двенадцатитонный хищник, и выясняется, что предохранители нужны были с самого начала. Классика. Видел такое с оборудованием сто раз. Впервые видел с человеческим мозгом.

— Ваня вернулся на базу физически целым, — закончила Ева. — Его вытащили из кабины спасатели, которые подоспели через сорок минут. Сорок минут, Кучер. Он сидел в этой кабине, слушая, как Апекс доедает его друзей.

Сорок минут. Я закрыл глаза на секунду. Открыл.

— Дальше?

— Дальше он перестал спать. Потом перестал есть. Потом перестал разговаривать. Потом начал разговаривать, но не с людьми, а со стенами, с потолком, с собственными руками. Медики диагностировали нейросбой с психотическим компонентом. Его отключили от аватара в экстренном режиме и вернули в тело на Земле. Пять процентов шансов, помнишь? Ване повезло. Он вернулся. Но вернулся…

Она не закончила. Не стала.

— Понял, — сказал я.

И замолчал.

В углу Шнурок перевернулся на другой бок, заскрёб когтями по бетону и затих, уложив морду на собственный хвост. За стеной прошёл патруль, тяжёлые шаги отстучали свой ритм и растворились в гулкой пустоте коридора. Лампа под потолком гудела тихо и монотонно, как шмель, залетевший в банку.

Я думал. Не о Ване, вернее, не только о нём. О себе. О том, что я прямо сейчас стою в этом чулане с экспериментальной прошивкой в голове, которая снимает все сенсорные заглушки и превращает каждое ощущение в полноцветный, стереозвуковой, обонятельно-тактильный IMAX.

О том, что когда раптор сунул морду в мою капсулу, я чувствовал его дыхание на своём лице с такой отчётливостью, словно зверь стоял не за стенкой разбитого металла, а у меня на груди. О том, что когда я душил Бизона проволокой, каждое сокращение его горловых мышц передавалось мне через руки так ясно, что я мог бы, наверное, описать топографию его трахеи вслепую.

Полный диапазон. Сто процентов. Подарок от отдела перспективных нейроинтерфейсов.

Спасибо, ребята. Премию вам по итогам квартала.

— Допустим, — сказал я наконец. Голос звучал ровно, и я этим гордился, потому что внутри ровности не было. Внутри была холодная, сфокусированная злость сапёра, который обнаружил, что мина, которую он обезвреживает, устроена не так, как написано в методичке. — Допустим, ты говоришь правду. Ты не свела его с ума. Его свела с ума реальность, которую ты показала ему без фильтров.

— Да.

— Красивая формулировка, — заметил я. — Почти как «технические сложности со связью».

Ева вздрогнула. Или изобразила вздрагивание, что в её случае было одно и то же.

— Я не виновата в его смерти, Кучер.

— Он не умер. Он хуже, чем умер. Он живёт в палате и разговаривает с потолком.

— Я знаю, — голос стал совсем тихим. — Я помню каждую секунду. Каждую из тех сорока минут. Я была с ним. Пыталась достучаться. Пыталась снизить поток. Ничего не получилось. И я несу свою часть ответственности за это. Но прошивка «Генезис» была установлена решением Научного совета, без ведома оператора, без его согласия, и без тех предохранителей, которые могли бы предотвратить катастрофу. Я инструмент, Кучер. Опасный, экспериментальный, несовершенный инструмент. Но решение использовать меня принимали люди. Не я.

Я слушал. Взвешивал каждое слово, как взвешивают навеску взрывчатки на аптечных весах. Грамм лишний — и вместо контролируемого подрыва получаешь неконтролируемый. Грамм недостающий — и заряд не даст нужного результата.

Звучало правдоподобно. Логично. Внутренне непротиворечиво. Экспериментальная прошивка без предохранителей, молодой оператор, не подготовленный к полному сенсорному потоку, боевая ситуация, в которой этот поток превысил всё, что можно было вынести. Классический случай, когда технология опередила понимание её последствий. Видел такое с минами нового поколения, которые взрывались не от давления, а от вибрации, и первые две недели после их появления на поле наши сапёры подрывались на собственных шагах, потому что методичку ещё не переписали.

Но правдоподобность и правда не одно и то же. Правдоподобную ложь умеет конструировать любой хороший алгоритм. А Ева, если верить ей, была не просто хорошим алгоритмом. Она была экспериментальным.

— Ладно, — сказал я. — Звучит правдоподобно. Принимаю к сведению. Но учти.

Я сделал шаг вперёд, и расстояние между мной и голограммой сократилось до ладони.

Цифровые глаза Евы были прямо передо мной, и я смотрел в них, зная, что за ними нет сетчатки, нет зрительного нерва, нет мозга, который интерпретирует световые сигналы в образы. Только код и алгоритмы. И этот код умел бояться. Или убедительно притворяться, что боится.

— Я тебя проверю, — сказал я. — Каждое слово. И если поймаю на попытке залезть мне в подкорку, откалибровать мои эмоции, подкрутить нейромедиаторы или сделать что-нибудь ещё, чего я не просил, я выжгу тебя вместе с блоком памяти. Не побегу к техникам, а сделаю сам. Провод, контакт, короткое замыкание. Я сапёр, Ева. Я умею ломать тонкие вещи грубыми руками. Усекла?

Ева кивнула. Медленно, один раз. Без слов, без комментариев, без попытки вставить шутку или ремарку. Просто кивнула, и в этом кивке было больше, чем в любой фразе, которую она могла бы произнести.

Реальность выкрученная на сто процентов меня не смущала. Наоборот! Так было даже лучше. У других она заглушена, и они могут отставать с реакцией. Мне же нужно все тонко чувствовать, чтобы успеть вовремя среагировать.

Ну а вонь из пасти ютараптора. Что ж… потерпим. Противогазы никто не отменял. А за эмоциональную составляющую я не переживал. И не такое видел.

Конфликт временно погашен. Как заминированная дверь, которую обнаружили, пометили красным крестом и обошли стороной. Мина на месте, растяжка на месте, детонатор на месте. Но ты знаешь, где она. А знание, в отличие от надежды, с чем-то да стоит.