Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита (страница 30)

Поднялся. Подошёл к ящику и сдвинул тяжёлую крышку.

Троодон сидел в углу контейнера, сжавшись в комок. При виде меня он зашипел, обнажив мелкие острые зубы.

Но он не укусил и даже не попытался убежать. Просто сидел и смотрел.

— Тихо, мелкий, — сказал я негромко. — Это снова я. Помнишь?

Шипение стало тише.

Я протянул руку. Медленно, ладонью вверх.

Троодон смотрел на мою руку. Ноздри дрожали, втягивая воздух. Он нюхал меня. Пытался снова понять, угроза я или нет.

Потом сделал шаг. Маленький, осторожный. И ещё один. Мордочка потянулась к моим пальцам, коснулась их холодным влажным носом.

Я подхватил его под живот. Вытащил из ящика.

Он был лёгким. Слишком лёгким. Кости проступали под чешуёй, рёбра можно было пересчитать на ощупь. Точно голодный.

Как и я. Два голодных хищника в подвале. Отличная компания.

Я сел обратно на пол, прижав троодона к груди. Он не вырывался. Свернулся клубком, как кошка. Голова легла мне на предплечье, хвост обвился вокруг запястья.

Потом я достал еду.

Раскрыл пакет с вяленым мясом. Оторвал полоску, тонкую и длинную. Понюхал. Запах был терпким, солёным, с привкусом дыма и каких-то специй.

Протянул мясо троодону.

— На, — сказал я. — Жри. Не бойся.

Он посмотрел на мясо. Потом на меня. Потом снова на мясо.

Ноздри затрепетали. Язык, длинный и узкий, высунулся изо рта, попробовал воздух.

И он схватил.

Быстро, жадно, почти судорожно. Челюсти сомкнулись на мясе, мелкие зубы впились в волокна. Он не жевал, просто глотал кусками, запрокидывая голову, как птица.

Я оторвал ещё кусок. Протянул. Он схватил и этот. Пока он жевал, я закинул мясо и в себя. Желудок тут же отозвался радостным урчанием.

И ещё один кусок ему, а потом мне.

И ещё.

Он ел так, будто голодал неделю. Может, так и было. Сколько он просидел в этом свинцовом гробу? Это мне неизвестно.

Бедный мелкий. Тебе тут досталось не меньше, чем мне. Мы жевали молча и сосредоточенно, каждый думая о своем.

Когда он наелся и остановился, то сразу посмотрел на меня. В глазах было что-то новое… Доверие? Может быть.

Я отложил мясо. Достал галеты. Откусил.

Вкус был отвратительным. Сухо, пресно, с привкусом картона и чего-то химического. Текстура как у опилок, спрессованных в брикет. Жевать приходилось долго, с усилием, и даже после этого кусок царапал горло, спускаясь в желудок.

К белку была обязательно нужна клетчатка, чтобы помочь ЖКТ все переварить. Её было хоть отбавляй в джунглях, но поди еще разберись, что там можно было есть, а что нет.

Хотя может Ева поможет? Ладно, в следующий раз… Сейчас будем давиться галетами пока они есть. Не будем экспериментировать в первый день.

Силы возвращались. Я чувствовал это с каждым глотком воды, с каждым куском галеты. Тело «Трактора» принимало топливо и пускало его в дело.

Троодон лежал у меня на коленях. Сытый, расслабленный. Глаза полузакрыты, дыхание ровное.

И тут он икнул. Громко, неожиданно. Всё тело дёрнулось от икоты.

А потом он протяжно рыгнул.

Звук был смешным, почти мультяшным. Маленький динозаврик, который объелся вяленого мяса и теперь отрыгивает воздух.

Я засмеялся. Смех был коротким, хриплым. Почти кашлем. Но это был смех.

— Ну вот, — сказал я, глядя на сытого зверёныша. — Теперь мы банда. Два хищника в подвале.

Троодон посмотрел на меня. Моргнул. И снова закрыл глаза.

Отдых закончился.

Троодон уснул у меня на коленях, свернувшись клубком и подёргивая во сне задними лапами. Наверное, ему снилась охота. Или побег. Но скорее всего что-то ещё, о чём не догадаться человеческому разуму.

Я осторожно переложил его на пол, на кусок тряпки, который нашёл в углу. Он заворочался, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня сонным взглядом. Потом снова закрыл и продолжил спать.

Спи, мелкий. Скоро пойдём.

Поднялся на ноги. Размял плечи, покрутил шеей. Суставы «Трактора» хрустнули глухо и солидно, как старые дубовые доски.

Пора было уходить. Но сначала стоило осмотреть лабораторию ещё раз. Мало ли что пропустил в спешке.

Я прошёл через склад в соседнее помещение. В «кухню», где варили «Берсерк».

Свет ламп по-прежнему горел, заливая всё мертвенным белым сиянием. Вентиляция гудела. Запах стоял такой же, как раньше: химия, гниль, смерть. Только теперь я его почти не замечал. Притерпелся.

Разделочные столы. Чаны с мутной жижей. Стеллажи с банками. Школьная доска с формулами.

Я прошёл вдоль стеллажей, разглядывая содержимое. Банки с органами, мутные жидкости, засохшие образцы чего-то неопределимого. Мусор, по большей части. Старый, испорченный, бесполезный.

Но в одном месте взгляд зацепился.

Ампулы.

Целая коробка, стоящая на нижней полке. Картонная, с полустёртой надписью от руки. Внутри ряды стеклянных ампул, аккуратно уложенных в гнёзда из поролона. Жидкость внутри была янтарного цвета, прозрачная, чистая.

Не мутная дрянь из чанов. Что-то другое.

Я присел на корточки. Вытащил одну ампулу, покрутил в пальцах. Стекло холодное, гладкое. На боку маленькая этикетка с цифрами и буквами: «БС-7. Серия 12. Дата: 14.03.76».

— Ева, — позвал я. — Что это?

Пауза. Голограмма появилась рядом, склонилась над коробкой.

— «Берсерк», — сказала она. — Очищенный. Лабораторного качества, не кустарный. Судя по маркировке, это продукт из официальной партии. Украден или перенаправлен с какого-то военного склада.

Вон как. Бизон плохо искал. А я вот нашел.

— Чем отличается от той дряни в чанах? И нахрена он им? Формулу искали?

— Да прям! Формула у них есть. Скорее себе кололи. Попалась партия, вот и сперли, — Ева выпрямилась, скрестила руки на груди. — Промышленный «Берсерк» проходит многоступенчатую очистку. Токсины удаляются, дозировка калибруется под вес и метаболизм конкретного аватара. При правильном применении он повышает реакцию на сорок процентов, болевой порог на шестьдесят, выносливость на тридцать. Эффект длится от четырёх до шести часов.

— Побочки?

— Минимальные. Тахикардия, повышенная агрессивность, временное снижение когнитивных функций. Всё проходит после окончания действия.

— Понятно, — кивнул я, убирая коробку в рюкзак.

— Только не вздумай колоть себе эту дрянь! — сказала Ева.

— И не собирался, — мотнул головой я. — Только на продажу.

— Он хоть и промышленный, все равно вызывает привыкание, — продолжила Ева. — Станешь папоротниковым, на раз-два.