Александр Левинтов – Скитальцы (страница 13)

Это не нас покачивает по миру и бросает то в эмиграцию, то в христианство, то еще куда – это покачиваются мы и мир одновременно. Событие – это огромный маятник мира и легкий зигзаг нашей жизни.

Красная юбка (1994, 48Х54, $8000)

Кто только и как только не рисовал мадонн – от Рафаэля до Петрова-Водкина.

Материнство – это всегда вызов. Вызов разьяренному Минотавру времени, свирепому быку социального хаоса. Мать – хилый и беспомощный тореадор, и неясен исход ее поединка. Это неважно, что ее бедра безобразно широки, нога вздернута как для пинка всякому, кто тронет ее завернутое в красную тряпку, а лицо – в замоте дел. Она – одна против всех и всего. И защищает она не только жалкий комочек жизни. Она защищает, замотанная и развинченная, еще одну попытку воплощения идеи. Верит ли она в Бога или нет, но из ее лона вышел и на ее руках – Сын Божий, ибо мы все Его дети, прежде всего и помимо всего.

В мир вошла еще одна душа, и мать бросает вызов прошлому, настоящему и особенно будущему: смотрите, оно, лежащее у моей груди, может перевернуть весь этот ваш мир и все это ваше будущее, о котором вы так печетесь!

Латиноамериканцы на Мишен стрит (1994, 48Х60, $8000)

Наши тени пишут нам письмена, которые мы не успеваем прочесть. Мы вообще очень малограмотны и умеем читать только написанное. Мы не читаем облака и деревья, звуки падающей воды и цветы, мы не читаем людей, а все ждем от них каких-то искусственных текстов.

Но книги открыты! Читайте! Читайте асфальт и ароматы раскаленных улиц, Читайте жесты и позы людей, читайте танец их пребывания рядом с вами. Не бывает случайных прохожих, вглядитесь – и вы прочтете по толпе и каждому из нас удивительное. Вы прочтете и поймете, что этот рассказ, прочитанный вами сегодня на улице, составлен специально для вас и только один раз – завтра вы будете читать уже нечто иное.

Мир – шелестящая перед нами книга, и эта картина – одна лишь страница волшебной книги. Читайте!

Семья на Мишен стрит или тайная жизнь Марка П. (1994, 50Х61, $8000)

Что может быть тайной жизнью неведомого нам Марка П. и кто такой Марк П.? Не является ли тайной жизнью Марка П. эта миловидная женщина, в которой художник узнал вдруг ту, давнюю и далекую, что обожгла и чуть не расклеила его только начавшуюся семейную жизнь?

И вот теперь он рисует ее, казавшуюся тогда такой роковой красавицей, а теперь – с неряшливо расползшейся после родов задницей, вульгарную, животнотворящую. Он рисует ее и в работе топит и растворяет давнюю вину перед своей спутницей на пути жизни и работы, постаревший стыд и умиротворяет свою совесть – все прошло, прошло безвозвратно, и нет тому возврата, и пусть другой, неведомый и невидимый с лица, цацкается с ее чадом, пусть теперь она тому, чужому и другому, калечит жизнь истериками и припадками любви, ревности, измены, а он, художник, давно встал и пошел вон, и ушел вовне.

И теперь эти яркие фигуры – лишь слабые призраки его памяти и совести.

У кого из нас за плечами нет подобной истории из тайной жизни? И что мы сделали, чтобы избавиться от этой тяжести, чтобы превратить ее в легкое привидение?

Никто не знает, что делает художник, когда рисует: говорит сам с собой? С нами? С Богом? молчит? «Мазня» – скажет любая обезьяна или новый русский, и будут правы, потому что это нельзя жрать, утилизировать, использовать. Картина появляется не только из-под кисти художника, но и при взгляде зрителя. В этом смысле она может появляться бесконечно долго. И тогда мы говорим о бессмертии произведения…

Фомина Пасха (картина Алека Рапопорта «Фома Неверующий»)

Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю.

Мучительна и страшна картина. Коротышка Фома по прозвищу Близнец аж на цыпочки привстал, чтоб вложить свои пальцы в теперь навсегда непросыхающие раны Христа, а изумленные апостолы обступили Учителя и Фому, чтоб через этого неверующего и сомневающегося еще раз убедиться в несомненном – Христос Воскрес!

Эта картина – еще один автопортрет художника, точнее, его размышлений о характере и значении опыта в познании.

Неопровержимость опыта в том, что, пусть последним, но апостол Фома уверовал в Воскресение.

Ограниченность опыта – в том, что Фома поверил, но последним. И на целых восемь дней опоздал со своей верой. А это всегда опасно – оказаться последним и опоздать с прозрением.

Но не может Фома, а, стало быть, и Алек Рапопорт, принять просто так веру на веру, не проверив ее своей жизнью и жизненным опытом. И сколько же им пришлось испытать, чтобы сказать себе «верую!».

Фома как образ противоположен Алексею. Оба по имени – «Божьи люди». Но один – через сомнения и испытания, другой – с наивной и счастливой легкостью.

От Фомы пошли мыслители и ученые, естествоиспытатели и экспериментаторы. От Фомы – Эль Греко и Достоевский, Галилей и Николай Кузанский – великие мученики и пытатели веры.

На прожженном солнцепеке сидят двое: Альбрехт Великий и Фома Аквинат. Учитель и ученик ведут ученый спор: имеет ли принципиальный крот принципиальное зрение? И час и другой, и весь день идет спор. Уже к вечеру, на закате, грубый садовник, копавшийся вокруг ученых, не выдерживает:

– ученые мужи, простите мне мою невежественную наглость, но вот на лопате – живой крот: чем спорить, посмотрите, есть ли у него глаза или нет.

– пошел вон, дурак, со своим живым дерьмом на лопате – нас интересует не эта конкретность, а «принципиальный крот имеет принципиальное зрение или не имеет?».

А вы говорите: «опыт – это так просто, сунул руки в раны и убедился!» нет! Непросто это – отчаяться и решиться на сомнение в Воскресении Христовом…

Возвращение блудного сына («Бродяга и желтый автомобиль» Алека Рапопорта)

Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих.

Сколько их было, интерпретаций притчи о блудном сыне…

Рембрандт – картина ориентирует нас не на коленопреклоненном сыне, а на отце. Мы не видим отеческий взгляд, опущенный на вернувшегося к порогу, мы лишь угадываем этот взгляд печального прощения. Нам запоминаются руки, принимающие блудного сына, натруженные тем, чего не сделал в доме отца молодой бродяга, усталые руки перетрудившегося. Прощают и они, но не мы…

Илья Глазунов, не жалея полотна и красок, дает нам православного комсомольца Павлика Матросова в джинсах, истово просящего прощения у ортодоксального Бога. Одесную и выше – хрестоматия по «Родной речи» для четвертого класса, ошую и ниже – тлетворное влияние Запада в животноводческом аспекте. Отец и сын – ничтожная условность идеологических декораций и обстоятельств крутой траектории художника.

Алек Рапопорт – скромное полотно, потому что денег на материалы хватало не всегда. Это – геометрия возвращения: хорошо проветриваемый и продуваемый мир, сосредоточенное незамечание цивилизации и женщины, горькая судьба на босу ногу. Картина полностью посвящена самому блудному сыну в акте, противоположном Исходу. Строго говоря, эта картина – легко угадываемый автопортрет художника, возвращающегося из исканий и блужданий к своему Отцу и Отечеству – библейско-христианскому Богу и Средиземноморской культуре.

И, как и на многих религиозных картинах Рапопорта, в «Бродяге» читается сложный и упорный диалог ветхозаветных и евангельских персонажей Библии и самого художника. Фома Неверующий, Блудный Сын, Иов и Алек Рапопорт – все пытаются решить проблему постижения Бога: опытным испытанием и чувственным восприятием – апостол, через бегство, рабство и отчуждение – герой Евангелия, судом и отрицанием Бога – отчаявшийся пророк, муками, терзаниями и дерзаниями творчества – художник.

Бродяга Алек медленно, но движется, идет к нам и к Богу. Его путь только начат и неизвестно, когда же он припадет к порогу. И мы слегка завидуем ему.

Право слова

(«Нонконформизм остается. Алек Рапопорт», Санкт-Петербург, ДЕАН, 2003)

Художник редко говорит и еще реже имеет право голоса: его дело рисовать. Слова, как правило, возникают у плохих художников, рука которых не договаривает то, что рвется из художника и точно также писатели и поэты стараются не иллюстрировать самих себя. Но что-то заставляло Пушкина и Лермонтова дорисовывать к стихам небрежные наброски – и что-то заставляло Алека Рапопорта писать словами. И мы не можем назвать их неумелыми, а раз так, то следует прислушаться и вглядеться в то, что является дополнением их гениев. Они имеют право слова, поскольку им есть что сказать.

Если бы мы не знали творчества Алека Рапопорта, мы, прочитав его книгу, сказали бы: вся история этого лидера ленинградских нонконформистов и по сути все творчество художника умещаются в короткий промежуток времени между 1974 и 1977 годами, а все остальное – либо предыстория, либо постистория его жизни и его творений. Но, вопреки себе, пишущему, Алек Рапопорт рисующий и в эмиграции продолжал не просто творить – это был крутой взлет над собой, траектория непрерывного творческого подъема и совершенствования. И в этой устремленности ввысь он и умер, прекратил свое земное существование, но не пал, а продолжил свою траекторию к верхним людям, к Престолу.